Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Этот смотрел по-другому. Спокойно. Без жалости и без любопытства. Как человек, который проверяет — на месте ли то, что ему поручили охранять.

Я не придал значения. В десять лет не придаёшь значения старикам за забором, когда внутри забора хватает проблем поинтереснее.

Теперь — придал.

— Я вас помню, — сказал я. — Зимой. У забора интерната. Тёмное пальто.

Что-то дрогнуло в его лице. Мелко, коротко, в уголках глаз, и ушло. Контроль мимики у старика был хороший. Почти идеальный. Почти — глаза на долю секунды стали влажнее, чем положено управляющему, докладывающему по форме.

— Да, молодой господин. Я приезжал. Три-четыре раза в год. — Голос ровный, сухой, без надрыва. — Хотел убедиться, что с вами всё в порядке. Я… — он запнулся, и это была первая нечёткость в его речи, первая трещина в отработанном фасаде. — Я не имел полномочий вмешиваться. Указания были ясные. Ждать. Содержать дом. Когда молодой господин придёт — представиться.

— Указания, — повторил я. — несколько лет ждать у забора.

— Не у забора, молодой господин. У дома. У вашего дома. Забор — это были мои личные поездки. По указаниям я должен был находиться здесь.

Личные поездки. Старик ездил смотреть на чужого ребёнка за оградой интерната — по собственной инициативе, без приказа. Четыре раза в год, шесть лет. Двадцать четыре поездки, чтобы постоять молча и уехать. Или я идиот, или этот человек привязан к роду Крайоновых сильнее, чем готов признать вслух.

Пока он говорил, я считывал. Привычка. Профессиональная деформация, которая включается раньше вежливости.

Стопы — развёрнуты чуть шире, чем у обычного человека, вес на подушечках, центр тяжести низкий. Так стоят те, кого учили держать удар. Плечи — ровные, мышцы под рубашкой сидели плотно, сухо, без лишнего объёма, как у людей, которые тренируются на выносливость. Кисти рук — жилистые, пальцы чуть согнуты, привычка держать что-то длинное: шпага, трость, клинок.

И при этом он кряхтел. Чуть-чуть, на выдохе, когда переступил порог. Колено? Спина? Перешагнул и едва заметно поморщился, но поморщился на публику, на долю секунды позже, чем морщатся от настоящей боли. Настоящая боль приходит до движения, тело сжимается заранее. Тут — после. Привычка показывать слабость, которой нет.

Дед придуривался. Крякал для атмосферы, как актёр, который играет «старого мудрого слугу» и слегка переигрывает. Я оценил старание, но фальшь слышал. Когда человек кряхтит, а при этом ставит ногу на носок перекатом и держит центр тяжести как боец, в этом случае кряхтение выглядит примерно так же убедительно, как бронежилет под гавайской рубашкой.

Форма у старика была отличная. Бесшумный перекат с носка — так не ходят дряхлые деды. Так ходят бойцы на пенсии, которые продолжают двигаться «правильно» от мышечной памяти. Чешир, между прочим, тоже считывал: через связь без касания, с подоконника долетело короткое, ёмкое:

«Опасный. Быстрый. Притворяется медленным. Мне нравится.»

Коту понравился. Это, пожалуй, рекомендация.

— Ваш батюшка оставил средства и указания на содержание дома сроком на двенадцать лет, — продолжил Яков, перейдя к докладу так же естественно, как опытный военный переходит от приветствия к рапорту. — Десять прошло. Электричество, отопление, базовый уход — всё оплачено через закрытый счёт. Я приезжал раз в месяц, проверял системы, менял лампы, протирал механику. В жилые помещения не заходил — были указания.

— Кабинет?

— Кабинет был в списке «не трогать», молодой господин. Как и спальни, библиотека и… — он чуть помедлил, — нижний уровень.

— Лампа на столе горит, — сказал я.

Яков посмотрел на лампу. Моргнул. Один раз. Медленно — формулировал.

— Лампа была в перечне «не трогать». Она горела, когда я впервые вошёл в дом. Она горит до сих пор. Я заменил в ней две лампочки за десять лет. Менял через перчатки, не касаясь подставки.

Через перчатки. Не касаясь подставки. Человек, который знает про считывание — или человек, которому дали инструкцию, и он выполняет её без вопросов?

— Вы знали моего отца, — сказал я. Утверждение.

— Я служил вашему батюшке двадцать три года, молодой господин. До того — его отцу. До того — в армии.

Двадцать три плюс неизвестное количество лет при деде, плюс армия. Мужчине на вид семьдесят, может, шестьдесят пять, если сделать поправку на сухость и загар. Значит, в армию он ушёл молодым, вернулся, попал в дом Крайоновых. И с тех пор он здесь. Полвека службы одному роду. Такие люди бывают преданными до гроба. Или опасными до гроба. Иногда одновременно.

— Яков, — сказал я. — У меня проблемы с памятью. Я вас не помню. Я мало что помню из прошлой жизни. Это не личное.

— Я знаю, молодой господин. — Ни обиды, ни удивления. — Мне сообщили о вашем состоянии.

«Сообщили.» Кто?

— Кто сообщил?

— Нотариус, который ведёт дела семьи. Через него проходила информация о вашем… — пауза, подбор слова, — пробуждении.

Пробуждении. Интересный выбор.

— Яков, в письме отец упомянул вас. И написал, что не всё исчезает. Вы знаете, что это значит?

Яков промолчал. Секунду, две, три. Потом сказал:

— Молодой господин, я управляющий. Я знаю про трубы, проводку, черепицу и замки. Дар вашего батюшки это за пределами моей компетенции. Но я видел, как он работает. И я знаю, что в этом доме есть вещи, к которым он прикасался особенным образом. — Он помолчал. — Больше мне сказать нечего. Указания были: не подсказывать. Молодой господин должен найти сам.

«Не подсказывать.» Отец и здесь выстроил систему.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начнём с подвала.

Яков поднял брови — едва заметно, на миллиметр, но я поймал.

— Подвал, молодой господин?

— Кот нашёл проход. За панелью, в кабинете. Покажете?

Яков посмотрел на Чешира. Чешир посмотрел на Якова. Между ними что-то прошло — мгновенное, невербальное, и Чешир отвернулся первым. Это меня удивило: обычно он отворачивался последним.

— Проход есть, — сказал Яков. — Я покажу.

Он подошёл к панели, нашёл нужное место — без колебаний, и нажал. Дерево щёлкнуло, край панели отошёл от стены, открывая узкий проём и каменные ступени, уходящие вниз. Из проёма потянуло холодом — сырым, подвальным, с привкусом камня. Холод лёг на лицо влажной ладонью, и кожа на руках мгновенно покрылась мурашками. Рефлекторно отступил на полшага.

— Прошу простить, молодой господин, — сказал Яков, и в голосе его впервые появилось что-то похожее на смущение. — Подвальные помещения не входили в перечень обслуживания. Я туда не спускался с уборкой, только поддержание оборудования. Возможно, там… не совсем прибрано.

«Не совсем прибрано» — от человека, который лампочки менял в перчатках. Звучало как «там апокалипсис, но я слишком воспитан, чтобы об