Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Через касание мысль пришла плотнее, объёмнее, как разница между шёпотом через стену и голосом рядом:

«Подвал. Там ответы. Но там и причина, по которой дом закрыли.»

Подвал. Ответы. Причина.

Я убрал руку и выпрямился. Ноги слегка гудели, тело ещё не решило, бояться ему или радоваться. Новая способность Чешира — или моя? — пока выглядела как подарок. Подарки в этом мире обычно заканчивались долгом.

Женя уловил мой вдох и среагировал мгновенно.

— Что? — спросил он. — У тебя лицо стало… как перед двумя плохими идеями сразу.

— Кот говорит, за этой панелью — проход вниз. Подвал. И ещё… — я замолчал, подбирая слова. Как объяснить человеку, что твой телепатический кот только что прокачался? — И ещё кое-что изменилось. Потом расскажу.

Женя посмотрел на меня, потом на Чешира, потом снова на меня. Промолчал. У Жени было редкое качество, он умел не спрашивать, когда видел, что ответ ещё не готов.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда так: кабинет — важен. Подвал — опасен. Сначала кабинет, быстро, аккуратно. Потом решаем, лезем ли вниз. И ещё… — он понизил голос. — Давай двери за собой закрывать. Мне тут не нравится. Конкретно не нравится.

Кивнул и взял ключ. Замок папки щёлкнул тихо. Кожа отпружинила, папка «ждала» так же, как ждал замок на воротах, как ждала люстра и лампа.

Крышка открылась.

Внутри документы. Плотные листы, часть на современной бумаге, часть на старой, желтоватой, с волокнистой фактурой, от которой пальцы ощущали каждое зерно. Сверху — письмо. Другое. Конверт подписан моим именем.

Руки остановились сами, и секунду я стоял, глядя на своё имя, выведенное чужим почерком.

Женя наклонился, но руки держал при себе, дистанцию соблюдал.

— Это тебе, — сказал он. — Судя по всему.

Я взял конверт. Бумага сухая, плотная, дорогая. Пальцы чувствовали тиснение на краю ту же птицу, тот же знак, который преследовал меня от ворот до этого стола.

Шум в голове стих. Замолчал разом, целиком, и наступила внутренняя тишина, прозрачная и острая.

Вдохнул. Коротко. И потянул за край конверта.

Глава 4

Внутри лежал один лист. Плотная бумага, тот же сорт, что и конверт, — дорогая, с лёгкой зернистостью под пальцами. Почерк — твердый, крупный, четкий, медленный. Не торопился.

'Рома.

Если ты это читаешь — ты добрался. Значит, ты такой же, как я. Значит, ключи привели тебя правильно.

Объяснять не стану. Ты мой сын, и если в тебе есть хоть половина того, что было во мне, ты разберёшься сам. Дом расскажет. Вещи расскажут. Люди — нет. Людям верить можно, но проверять обязательно.

Одно скажу: не всё исчезает. Ты поймёшь.

Яков позаботится об остальном.

А. К.'

Я перечитал дважды. Потом ещё раз — медленно, останавливаясь на каждом слове.

«Не всё исчезает.»

Фраза зацепилась за что-то внутри и не отпускала. Отец знал про мой дар — способность считывать эмоции с предметов. Знал, что информация со временем стирается, выветривается, тает. И говорил, что не всё. Что-то остаётся. Что-то можно найти.

Пальцы сжали бумагу чуть крепче. Где-то в этом доме есть предметы, в которых память осталась. Отец рассчитывал, что я их найду.

«Яков позаботится об остальном.»

Кто такой Яков?

Женя заглянул через плечо, прочитал.

— Коротко, — хмыкнул он, поджав губы. — Твой отец был… лаконичный мужик.

— Или торопился, — ответил я, складывая письмо обратно. — Или знал, что лишние слова — лишний след.

Женя открыл рот, чтобы что-то сказать, — и замер. Посмотрел на дверь кабинета. Потом на меня. Потом снова на дверь.

— Ром, — сказал он тихо. — Там кто-то есть.

Я тоже услышал. Шаги. Внизу, в холле. Тихие, ровные, размеренные — и именно поэтому неправильные. Мы вдвоём протопали по этому холлу, и каменный пол отдавал каждый шаг гулким эхом. Эти шаги — почти беззвучные. Подошва ложилась на камень мягко, перекатом, с носка на пятку. Так ходят люди, которых учили двигаться.

Чешир, лежавший на подоконнике, вскинул голову. Уши развернулись к двери. Глаза сузились. Я протянул руку — он ткнулся в ладонь, и мысль пришла короткая:

«Один. Старый. Спокойный. Страха нет.»

— Один человек, — сказал я Жене. — Без агрессии.

Женя посмотрел на меня, потом на кота. Вопрос «откуда ты знаешь» застрял у него где-то на полпути и остался невысказанным. Вместо этого он встал чуть левее двери — туда, где стена давала прикрытие, и расслабил плечи. Расслабленные плечи у Жени означали готовность, а готовность у наследника рода Решетниковых — это серьёзно.

Шаги поднялись по лестнице. Медленно, плавно, без пауз. Человек знал дорогу.

В дверном проёме появился мужчина. Невысокий, сухой, с ровной спиной, которую не могли согнуть ни годы, ни привычка. Волосы — седые, коротко стриженные, аккуратно. Лицо — складки, морщины, загар, выцветшие глаза — когда-то голубые, теперь почти серые, время вымыло из них цвет. Одет просто: тёмные брюки, светлая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, жилет. От него пахло чем-то едва уловимым, металлическим, что я определил через секунду: оружейное масло. Лёгкий, привычный запах человека, который регулярно чистит что-то стальное.

Внутри кольнуло — коротко, под рёбрами. Мне не стало страшно, чувство было другим — узнавание. Тело среагировало раньше головы, и я ещё не понимал почему, но руки опустились вдоль тела и плечи развернулись — рефлекс, встроенный последними месяцами: перед тобой человек, который может быть опасен.

Он остановился на пороге и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Без удивления. И от этого «без удивления» кольнуло снова — человек, который входит в комнату, где двое незнакомцев, и не удивляется, либо знал заранее, либо привык к вещам пострашнее незнакомцев в кабинете.

— Молодой господин, — сказал он, и голос у него оказался таким, какими бывают голоса людей, привыкших говорить мало и по делу: сухой, ровный, с хрипотцой, спрятанной глубоко в горле. — Здравствуйте. Меня зовут Яков. Я управляющий этого дома.

Яков. Из письма. «Яков позаботится об остальном.»

И ещё кое-что. Лицо. Эти складки, этот загар, эти выцветшие глаза — я их видел. Память, обычно дырявая как решето, выплюнула картинку: забор интерната, зима, серый свет, и за оградой стоит мужчина в тёмном пальто. Стоит и смотрит. Молча. Руки в карманах, спина прямая, пар из-под воротника. Я тогда подумал — ещё один из тех, кто приходит посмотреть на «сына самоубийцы». В интернате таких хватало: соседи, знакомые отца, иногда журналисты, иногда просто любопытные. Ребёнок, у которого отец «покончил с собой из-за долгов», — городская легенда, местная достопримечательность. Одни смотрели с жалостью, другие — с тем