Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Катя подняла голову с моего плеча. Рыжие волосы в беспорядке, помада стёрта, глаза блестят, и на губах — улыбка. Усталая, сытая, с выражением кошки, добравшейся до сметаны.
— Привет.
— Привет.
— У тебя бумаги на полу.
— Я знаю.
— И ручка закатилась под шкаф.
— Ручку жалко.
Она засмеялась. Тихо, в мою шею, и от смеха её тело вздрагивало, и грудь прижималась ко мне, и я думал о том, что вот сейчас, в эту секунду, мне хорошо, и это ощущение — простое, тихое, без профайлинга и анализа — было самым дорогим, что я получил в этом мире.
— Ром, — сказала она, подняв голову. — У тебя есть что-нибудь выпить?
— Понятия не имею. Я здесь первый день.
— Рыцарь без вина в замке, — она цокнула языком. — Непорядок.
Я посмотрел на неё. Рыжая, зеленоглазая, голая, сидящая на моём рабочем столе в одних чулках, из которых расстегнулась половина подвязок. Вечерний свет ложился ей на плечи, и кожа, влажная от пота, блестела, и я подумал, что если бы мне в первой жизни, сказали, что когда-нибудь я буду стоять в кабинете фамильного поместья с рыжей баронессой, которая только что сломала мне все мыслительные процессы, я бы рассмеялся. А потом попросил бы уточнить адрес.
Катя соскочила со стола, и ноги чуть подкосились, и я поймал её за талию. Она прижалась ко мне, мокрая, горячая, и мы стояли так — среди разбросанных бумаг и опрокинутой подставки для ручек.
— Кресло, — сказала она, кивнув в сторону. — Хочу сесть. Ноги не держат.
Кресло стояло у стены, напротив окна: широкое, с мягкими подлокотниками, обтянутое тёмной кожей. Я сел, и Катя села ко мне на колени — боком, закинув ноги через подлокотник, и её голова легла мне на плечо, и рыжие волосы рассыпались по моей груди, щекотные, тёплые, пахнущие её духами и нашим по́том.
За окном догорал закат. Небо из оранжевого стало тёмно-синим, и первые звёзды проступали, слабые, едва заметные. Свет из окна ложился на нас, мягкий, угасающий, и от этого тело казалось нарисованным — тени в ложбинках, блики на коже, линии мягче, чем днём.
— Ром, — сказала она тихо, водя пальцем по моей ключице. — Я не жалею, что пришла.
— Я тоже.
— Нет, ты не понял. Я не про это, — она чуть приподнялась и посмотрела мне в глаза. — Вернее, про это тоже. Но я вообще. Про всё. Про то, что пришла в мой офис. Про то, что осталась рядом. Про кота твоего дурацкого. Про…
Она запнулась. Прикусила губу — мой след от поцелуя на нижней, красный, припухший — и отвела взгляд.
— Про тебя, — закончила она.
Ощущение без имени, потому что в прошлой жизни оно мне было недоступно. Дар считывания эмоций убивал любые отношения, каждое касание превращалось в допрос, каждый поцелуй — в сеанс психоанализа. Здесь, в этом теле, с этой женщиной, я мог просто чувствовать. И то, что я чувствовал, было тёплым, тяжёлым, и занимало всю грудную клетку.
— Катя, — сказал я.
— М?
— Заткнись.
И поцеловал её.
Она засмеялась мне в губы, и смех перешёл в поцелуй, а поцелуй — во что-то другое, и она развернулась на моих коленях, села верхом, и её бёдра обхватили мои, и тело, казалось бы отработавшее своё, среагировало снова — быстро, жадно, будто двадцать один год этого тела имел свои планы, отличные от моих сорока семи лет дисциплины.
— Уже? — она посмотрела вниз, потом на меня, и в зелёных глазах мелькнуло удивление, перешедшее в хищную радость. — Рыцарь, серьёзно?
— Тело молодое, — сказал я. — А ты вся такая.
— Удобно.
Она приподнялась, и я почувствовал, как она направляет, и мои руки легли ей на бёдра — горячие, упругие, с кружевом подвязок, которые уже давно сбились и держались на честном слове. Катя опустилась, медленно, и выдох, который она выпустила, был долгим, тягучим, с закрытыми глазами и запрокинутой головой. Рыжие волосы упали назад, открывая шею, грудь, и вечерний свет из окна лёг ей на тело сверху — золотистый, тёплый, как нарисованный.
Она двигалась. Медленно, с тем ритмом, который задаёт женщина, когда берёт контроль, и мне оставалось только держать её за бёдра, смотреть снизу вверх и забывать дышать. Грудь качалась в такт движению, и тени от ресниц лежали на скулах, и помада стёрлась окончательно, и без неё губы были мягче, светлее, и я тянулся к ним, целовал, и она отвечала, и кресло скрипело под нами, и мне было плевать.
— Медленнее, — попросил я, и голос сел до хрипа.
— Нет, — сказала она и ускорилась.
Мои пальцы сжали ей бёдра, сильнее, чем хотел, и Катя зашипела, коротко, сквозь зубы, и по этому звуку я понял: ей нравится. Её ладони легли мне на грудь, пальцы скользнули по рёбрам, по шраму от арены, и ногти впились в кожу, и эта боль была правильной, нужной, как восклицательный знак в конце длинного предложения.
— Ром, — голос дрожал. — Ром, ещё…
Я обхватил её за поясницу, притянул к себе, и она прижалась грудью к моей, и мы были так близко, что я чувствовал её сердцебиение — быстрое, рваное, бившее мне в рёбра. Катя обхватила мою шею руками, и её дыхание было горячим, влажным, мне в ухо, и каждый выдох превращался в звук, тихий, глубокий, от которого по спине шла дрожь.
Она замерла. Всё тело напряглось — мышцы живота, бёдер, и пальцы на моих плечах сжались до побелевших костяшек, и из горла вырвался стон, долгий, низкий, с тем вибрирующим рваным краем, после которого тело обмякло, и она упала мне на грудь, вздрагивая, и я держал её, и вечернее небо за окном стало совсем тёмным, и в тишине кабинета было слышно только наше дыхание — моё и её, сливающееся в одно.
— Я точно не жалею, — прошептала она мне в шею. — Вообще ни капли.
Я улыбнулся. Ладонь лежала у неё на спине, и позвонки под пальцами чувствовались как бусины — тёплые, живые, мелко вздрагивающие с каждым выдохом. За окном в темноте загорелся фонарь — садовый, жёлтый, тусклый, и его свет лёг на пол кабинета длинным прямоугольником, осветив бумаги, разбросанные по полу, опрокинутую подставку, плащ серой кучей у стола.
Стол. На дубовой поверхности — тонкие полоски от ногтей. Её ногтей. Мой
