Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

— Иди сюда.

Она встала со стола, и я развернул её, мягко, держа за бёдра. Катя оперлась руками о край стола, и линия её спины — длинная, с прогибом в пояснице, с двумя ямочками, с подвязками, уходящими вниз — легла передо мной, как живая скульптура. Рыжие волосы рассыпались по плечам, пряди упали вперёд, открывая затылок, и я наклонился и поцеловал шею, там, где начинались волосы, и Катя запрокинула голову назад, прижавшись затылком к моему плечу.

— Ром, — сказала она, и голос был уже другим. Тише. Глубже. С тем хриплым надрывом, за которым женщина перестаёт играть и начинает просто быть. — Хватит тянуть.

Я прижался к ней, и тепло её тела через кружево было таким, что я на секунду закрыл глаза, просто впитывая ощущение. Её спина к моей груди, мои руки на её бёдрах, её дыхание — быстрое, короткое, рваное. Мы стояли так, и мне казалось, что воздух в кабинете загустел, стал вязким, как мёд, и время замедлилось, и мир за окном перестал существовать — остались только мы, стол, и тишина, которую мы собирались сломать.

— Ром.

Я скользнул ладонями по её бёдрам вниз, к подвязкам. Кружевной пояс под пальцами был тонким, хрупким, и я нашёл застёжку — маленькую, металлическую, тёплую от её тела — и расстегнул. Потом вторую. Чулки ослабли, и Катя чуть повела бедром — помогая, подсказывая, и в этом маленьком движении было столько интимности, что у меня перехватило горло.

Мои пальцы нашли край белья. Тонкая ткань, кружево, и под ней — тепло. Пальцы вздрогнули. Катя выдохнула мне в плечо — медленно, долго, как выдыхают, когда наконец получают то, чего ждали.

— Да, — сказала она. — Вот так. Да.

Я двигался бережно. И каждое её «да» менялось в тоне — сначала тихо, почти шёпотом, потом громче, увереннее, и дыхание рвалось, и ногти скребли по столу, оставляя на дереве тонкие полоски, и мне нравился этот звук, этот скрежет, это доказательство того, что ей хорошо.

— Ром… не останавливайся. Пожалуйста.

Я и не собирался.

Стол под нами скрипел — тяжёлый, дубовый, он держал, но сдавался: бумаги разъехались, что-то соскользнуло на пол, и мне было всё равно, потому что Катя подавалась навстречу, и ритм, который мы нашли, был правильным, и тела двигались в такт, и от каждого движения по позвоночнику проходила волна — тугая, горячая, нарастающая.

— Сильнее, — сказала она, обернувшись через плечо, и я увидел её лицо: раскрасневшееся, с закушенной губой, с мокрыми прядями на лбу, и глаза — зелёные, яркие, с огнём, сжигающим приличия, о вежливости, обо всём, кроме этой женщины и этого момента.

Я подчинился.

Катя вскрикнула — коротко, резко, и от этого звука по моему телу прошла дрожь, электрическая, от макушки до пяток. Её руки скользнули по столу вперёд, пальцы вцепились в дальний край, и она опустилась на локти, и от этой позы прогиб стал глубже, и я увидел, как мышцы на её спине напрягаются и расслабляются в ритме нашего движения, и это было красиво — откровенно, животно, честно.

— Ром… — голос дрожал. — Ром, я сейчас…

— Подожди, — сказал я, и сам удивился собственному голосу: хриплый, низкий, с тем контролем, который давался мне с трудом. — Ещё немного. Подожди.

— Я не могу ждать, — она засмеялась, коротко, задыхаясь. — Серьёзно. Не могу.

Я остановился. Она застонала — возмущённо, требовательно, и обернулась, и во взгляде было обещание убийства.

— Зачем…

Я развернул её лицом к себе. Подхватил, посадил на стол. Она обвила меня ногами — шпильки снова впились в поясницу, и на этот раз я даже не почувствовал боли, потому что Катя притянула меня к себе за шею и поцеловала, глубоко, жадно, и рычание в её горле разогнало последние мысли, как грузовик разгоняет воробьёв.

— Так, — сказала она в мои губы. — Вот так. Хочу видеть твоё лицо.

Лицом к лицу. Её глаза в моих, её дыхание на моих губах, и расстояние между нами — ноль. Я вошёл в неё, и Катя запрокинула голову, и из её горла вырвался звук, который я буду помнить до конца этой жизни и, вероятно, следующей.

Мы двигались вместе, и ритм ускорялся, и стол скрипел, и бумаги летели на пол, и мне было всё равно, потому что Катя смотрела мне в глаза, и в её взгляде было то, для чего в русском языке нет одного слова: доверие и голод, нежность и ярость, открытость и собственничество, всё сразу, всё одновременно. Рыжие пряди прилипли к мокрому лбу, помада размазалась окончательно, и она была красивой — по-настоящему, бесстыдно, без фильтров.

— Ром… — она обхватила моё лицо ладонями, и её пальцы дрожали. — Ром, смотри на меня. Не закрывай глаза. Смотри.

Я смотрел. И видел, как по её телу идёт волна — от живота вверх, по рёбрам, по груди, по шее, и она вздрогнула, всем телом, крупно, сильно, как вздрагивают от удара тока, и из горла вырвался крик — длинный, хриплый, рваный по краям, и стены кабинета, казалось, вздрогнули вместе с ней.

Её тело обмякло. Руки соскользнули с моего лица на плечи, голова упала мне на грудь, и я чувствовал, как она дышит — быстро, мелко, горячо, и её ресницы щекотали мне ключицу.

— Не останавливайся, — прошептала она. — Твоя очередь. Не смей останавливаться.

Я прижал её к себе. Одной рукой — за поясницу, другой — в волосы, и рыжие пряди обвили мои пальцы, тёплые, мягкие, и я двигался, и ритм стал моим, тяжёлым, быстрым, с тем нарастающим гулом внутри, который шёл от позвоночника, от рёбер, отовсюду, и Катя вцепилась в мои плечи, и её ногти оставляли полоски, которые я буду чувствовать завтра, и послезавтра, и неделю спустя.

— Давай, — сказала она мне в ухо. — Давай, рыцарь. Давай.

Волна поднялась. Тяжёлая, горячая, неостановимая, она шла снизу, от живота, по позвоночнику, по грудной клетке, и в последний момент я прижал её к себе так, что между нами исчезло всё — воздух, пространство, расстояние — и мир за окном схлопнулся в одну точку: белую, горячую, бесконечную.

Я выдохнул. Длинно, хрипло, с тем звуком, который мужчины издаюти Катя держала меня, крепко, всем телом, и её сердце билось в мою грудь, и моё — в её, и два пульса постепенно замедлялись, сходясь в один ритм.

Тишина.

Кабинет. Стол. Бумаги на полу.