Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Двадцать один год. Хороший парень. Воспитан как аристократ, знает манеры, держит спину, умеет говорить со старшими и младшими. Но возраст никуда не девается. Мужик в сорок, с тем же набором знаний, развернулся бы и ушёл. Из принципа, из упрямства, из той тяжёлой, негибкой гордости, что приходит с годами и седыми висками. Женя в двадцать один — берёт. И я его не осуждал. Я в свои двадцать один, в первой жизни, делал вещи похуже. Гораздо похуже.
— Ром, — сказал Женя, когда мы отошли с ним в сторону. — Ты чего молчишь? Мужик нормальный?
Я посмотрел на Валерия. Валерий стоял, руки в карманах, лысина поблёскивала в вечернем солнце. Лицо человека на автобусной остановке: терпеливое, пустое, без вложений.
— Нормальный, — ответил я.
Потому что мужик действительно был нормальный. Он делал свою работу, за которую ему заплатили, и делал её хорошо, без лишних деталей, без переигрывания. Профессионал. Не мошенник, посредник. Разница тонкая, но я её видел.
Женя кивнул, достал телефон, и они с Валерием отошли к капоту обсуждать перевод и документы.
Чешир на моей шее передал мысль: «Машина. Пахнет новым. Не пахнет людьми. Странная машина. Зато тёплая.»
Я стоял, привалившись к дверце Жениной машины, и смотрел, как двадцатиоднолетний княжич покупает у подставного продавца машину, подаренную отцом через три слоя прокладок, и думал о том, что Александр Фёдорович Решетников, при всей своей княжеской манере и дистанции, любил сына так, как умел: молча, через вещи, через людей, через механизмы за кулисами. И Женя это знал, и принимал, и злился, и благодарил, всё одновременно, и этот клубок из гордости и принятия, из самостоятельности и зависимости был нормальным клубком двадцатиоднолетнего парня, у которого есть отец с деньгами и характером.
Мне повезло меньше. Или больше. Зависит от угла, с которого смотреть.
Через десять минут Женя вернулся с ключами в руке, и улыбка на его лице была широкой, настоящей — первая машина, пусть формально вторая, пусть через подставного, пусть за деньги отца наполовину, но с ключами в руке, с запахом нового салона и с ощущением, что мир стал чуть больше.
— Красавица, — сказал он, похлопав по крыше мазды. — Ром, ты на чём домой?
— Подбрось до поместья. На твоей новой.
— Ха, — Женя открыл дверь мазды, сел, откинулся на спинку и положил левую руку на руль, небрежно, одной ладонью, с видом человека, который только что купил яхту. Правую вытянул на подлокотник. Крутанул руль туда-сюда, лёгким движением запястья, и присвистнул. — Ром, ты чувствуешь, как он крутится? Прям пальцем можно. На моей восьмёрке тоже было нормально, но здесь вообще другой уровень. И сиденье, боже, тут хотя бы назад можно залезть, не сгибаясь пополам.
Я обошёл машину, открыл пассажирскую дверь. Салон пах свежестью — заводской запах, невозможный у десятилетней машины, если только её десять лет не хранили в вакуумной упаковке. Сиденье было мягким, нестёртым, кожа без трещин и заломов.
«Хорошая машина, — передал Чешир, устраиваясь на моей шее. — Тёплый салон. Мягко. Одобряю.»
— Ну что, — Женя повернул ключ, двигатель ожил мягко, без единого постороннего звука. — В поместье?
— В поместье.
Мазда тронулась, и город за окном начал меняться: проспект сузился в улицу, улицу в поворот, фонари зажглись, ещё бледно, не набрав силы, и вечер вступил в свои права, тихо, как входит в комнату хозяин, давно здесь живущий.
— Ты вообще знаешь, что это за машина? — сказал Женя, и голос его стал другим, живым, с той энергией, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что любят. — CX-5, второе поколение, двухлитровый атмосферник, Skyactiv. Этот мотор ходит по миллиону километров, если не гробить. Миллион, Ром. Японцы, они знаешь как делают, они закладывают ресурс так, чтобы ты купил эту машину и забыл, что такое сервис. Ну, масло менять, фильтры, расходники, но сам блок, сама коробка, это на десятилетия.
Я слушал его вполуха, кивая в нужных местах, и думал о другом.
Японская машина в Империи. Редкость. Торговые связи с Японией в этом мире были сложными, как всё, что касалось островных государств на востоке. Империя контролировала территорию от западных границ до Тихого океана, и где-то в этом пространстве, на карте, рифмующейся с картой из моей прошлой жизни, но звучащей иначе, лежали те же реки, те же горы, те же города.
География Империи была знакомой. Это я понял в первые месяцы после пробуждения в этом теле, когда начал собирать картину мира по кусочкам, как разбитую тарелку. Контуры те же: Москва на том же месте, Серпухов на том же месте, Урал делит континент пополам, Сибирь тянется до Камчатки. Но там, в моём мире, Союз развалился, и республики разбежались, как дети из-под рухнувшей крыши, и каждый строил свой дом из обломков общего. Здесь Союза не было, здесь была Империя, и она не разваливалась, она стояла, столетиями, как дерево с корнями, вросшими в землю до водоносного слоя. Территории, которые в моём мире стали отдельными государствами, здесь остались провинциями: Средняя Азия, Кавказ, Дальний Восток, всё под одним гербом. Откололись только западные окраины — балканские и европейские земли, которые отделились давно, ещё до того, как магия стала политическим инструментом, и жили своей жизнью, своими империями, своими войнами.
Результат: огромная территория, замкнутая экономика с осторожными торговыми щелями в сторону Китая, Японии и Европы. Японские машины попадали сюда через посредников, через третьи страны, через людей, которые знали, кому заплатить и какой порт использовать. Мазда CX-5 в Империи стоила дороже, чем такая же мазда в Токио, просто из-за логистики. И если эта конкретная мазда стоила полтора миллиона в идеальном состоянии, то кто-то заплатил разницу. Кто-то с деньгами и связями.
— … и полный привод, между прочим, не подключаемый, а постоянный, — продолжал Женя, поглаживая руль. — Муфта распределяет момент автоматически, по грязи и снегу едет как танк, только тише. В общем, машина-зверь. Для наших дорог — идеально.
— Женёк, — сказал я.
— М?
— Ты вот сейчас всю дорогу рассказываешь мне про Skyactiv и муфту. Но ты же понимаешь,
