Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
— Множественные жертвы, — повторил я. Слова легли на язык с привкусом арены, металла и чужой крови, и я сглотнул.
— Вы понимаете, о чём я.
— Я понимаю. Но мне всё ещё интересно, зачем пять стволов в моём офисе.
Ворожцов чуть наклонил голову. Движение мелкое, точное, скорее птичье, чем человеческое, и я отметил, что у него шея двигается отдельно от корпуса, свободно, будто позвонки привыкли к частым поворотам, годами кабинетной работы, допросов, наблюдения через стекло.
— Потому что люди, которые побывали там, где побывали вы, имеют свойство умирать, — сказал он, и это было первое предложение за весь разговор, которое прозвучало по-человечески. — Или их убивают. Или они решают, что молчание безопаснее, и тогда приходят те, кто считает иначе. Мы здесь в том числе для вашей защиты. Если кто-то решит напасть на вас или на нас во время разговора, мои люди среагируют. Если нет, они будут стоять в коридоре и делать вид, что их не существует. Выбор за вами.
Я посмотрел на бойцов. Четверо по углам, пятый в дверях. Подавитель гасил магию, и от этой мёртвой зоны вокруг головы тянуло нудной, давящей пустотой, как от бетонной стены, которая стоит там, где раньше было окно.
— Выбор за мной, — повторил я, и мой голос стал чуть жёстче, я это почувствовал, горло сузилось, голосовые связки натянулись. — Тогда пусть выйдут. Все, кроме вашего подавителя. Его я понимаю. Остальные мне мешают думать.
Серые глаза дознавателя остановились на мне. Я увидел то, что видел у хороших следователей, когда они оценивают, стоит ли дать собеседнику иллюзию контроля, зрачки чуть сместились вправо, к виску, микродвижение, которое в нейропсихологии связывают с доступом к процедурной памяти. Он прикидывал. Взвешивал. Через секунду решил.
— Барсук, — сказал он, не поворачивая головы. — Периметр. Коридор и лестница. Двое внизу, двое у двери. Гриша остаётся.
Бойцы двинулись. Я услышал шорох тактических жилетов, лёгкий стук приклада о подсумок, скрип берцев по линолеуму. Четверо вышли за двенадцать секунд, я считал, дверь закрылась за ними мягко, почти вежливо, и в офисе стало тише. Подавитель, которого Ворожцов назвал Гришей, остался в углу у окна, неподвижный, с лицом за забралом. От него по-прежнему шла волна, глухая, ватная, от которой зубы сводило на верхней челюсти, мелко и противно, как от фольги.
«Этот, у окна, неприятный, — сказал Чешир. — Он гасит меня. Я его за это ненавижу. Но он хотя бы молчит и не двигается. Другие пахли адреналином. Этот пахнет пустотой. Как дыра в воздухе.»
Дознаватель проследил мой взгляд в сторону Чешира, который сидел на стуле, обвив хвостом лапы, и смотрел на подавителя с тем выражением, с каким коты смотрят на закрытую дверь: терпеливо, с обещанием будущих неприятностей.
— Ваш кот, — констатировал Ворожцов.
— Мой кот.
— Необычный?
— Обычный, — сказал я. — Чёрный, с белым пятном. Любит паштет. Ненавидит закрытые двери.
Ворожцов задержал взгляд на Чешире ровно на секунду, я отмерил, и в этой секунде уместилось то, что опытные люди умеют делать одним взглядом: запомнить, каталогизировать, отложить на потом. Он знал, что кот непростой. Я знал, что он знает. Мы оба знали, что разговор об этом будет позже, и оба молча согласились, что сейчас это не главное.
— Давайте к делу, — сказал Ворожцов, и голос снова стал рабочим, сухим, как бумага, которую он держал на коленях. — Арена. Начнем с самого начала. Как именно вас забрали? Опишите все, что можете.
Я выдохнул. Рёбра справа отозвались щелчком, привычным уже, и я подвинулся в кресле, чтобы перераспределить давление. Левая сторона взяла вес, правая отпустила, и дышать стало легче, хотя все уже давно не болело, но почему-то тело все равно отвлекалось на несуществующую боль на уровне инстинкта.
— Это был вечер, — начал я. — Я выходил отсюда, из этого самого офиса. Шагнул на улицу, закрыл дверь за спиной, и в ту же секунду получил удар по голове. Тяжёлый, тупой, сзади, в затылок. Я не увидел кто, не увидел чем. Скрутили моментально, руки заломили, затащили в машину. Мешок на голову, тряпка с химией на лицо. Потерял сознание секунд через тридцать, может быть, быстрее.
Я замолчал. Ворожцов не торопил, но я видел, как его правая рука, лежавшая на папке, чуть сместилась: указательный палец выпрямился и лёг вдоль обложки. Жест нетерпения, спрятанный в привычку, маленький тик, который выдавал, что внутри этого человека идёт работа, и работа требует материала.
— Очнулся в темноте, — продолжил я. — Связан, подвешен вниз головой. Повязка на глазах, кляп во рту, верёвки на руках. Помещение определить не мог, видел только темноту. Потом снова пошел газ, усыпляющий, через вентиляцию. Второй раз очнулся уже в камере, лёжа на полу. Стены бетонные, потолок низкий, дверь металлическая. Температура градусов четырнадцать-пятнадцать, влажность высокая. Подвальный уровень, по ощущениям.
Ворожцов слушал. Я видел по его лицу, что он запоминает, выстраивает схему, и каждый мой факт ложился в эту схему как кирпич в стену, точно, ровно, с подгонкой.
— Через какое-то время динамик в камере заговорил. Это был мужской голос, отлично поставленный, отполированный, привыкший к аудитории. Он объяснил правила. «Игры». Приз сто миллионов. Секретный приз от спонсоров. Условие одно: убей или умри.
Я произнёс это, и во рту стало сухо. Я потянулся к кружке на столе, поднял её, глотнул. Кофе давно остыл, горький, плотный, и от холодного кофе по пищеводу прошла волна, неприятная, стягивающая.
— Ведущего вы видели? — спросил Ворожцов.
— Голос из динамика, это все, что у меня было, — ответил я. — Камеры по углам, динамики на стенах. Физически его перед собой я ни разу не видел. Он управлял происходящим дистанционно, как режиссёр за стеклом.
Ворожцов кивнул. Один раз, короткий наклон подбородка, и я почувствовал, что этот ответ лёг в его картину правильно, подтвердил что-то, что он уже знал или подозревал.
— Здание, — сказал он, направляя допрос дальше. — Опишите.
Я закрыл глаза на секунду. Вернулся туда мысленно, и тело вспомнило раньше головы: запах бетона, хлорки, пота, машинного масла. Холод стен под ладонью. Гулкие коридоры, в которых каждый шаг отдавался эхом.
— Большое, — сказал я, открывая глаза. — Промышленного типа. Несколько уровней, коридоры широкие, потолки высокие. Бетон, металлические двери, кое-где другая фурнитура, более дорогая, значит, зоны разного назначения. Камеры наблюдения через каждые пятнадцать-двадцать метров, динамики. Охрана в масках, керамических, вооружена. Маршруты отработаны, синхронные движения, значит, они проходили эти коридоры много
