Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

– Хорошо.

Он одним быстрым движением поднял ее и устремил взгляд в потолок, чтобы смотреть ей в глаза.

– Опускаю. Если что, скажешь, и я подниму.

Наяда кивнула, и он стал опускать ее.

– Все в порядке? – спросил он.

– Клянусь луной, да! – рявкнула она. – Какой же ты зануда. Двигай меня вправо.

Он повиновался.

– Не так сильно, не так сильно!

– Ладно, я буду двигаться медленно, а ты скажешь, когда остановиться.

– Стой! – воскликнула она. – Хорошо. Опусти меня чуть ниже. Не так сильно! Соразмеряй немного, парень!

– Не нужно кричать, я тебя и так слышу.

– Ай!

– Поднять тебя?

– Нет! Я ступней коснулась дохлой рыбы… какая гадость. Какая склизкая. Немного влево. Еще чуть-чуть.

– Здесь?

– Достала! Поднимай меня, пока я не уронила! Он мокрый, скользит.

Райкх осторожно поднял ее, стараясь все время не задеть занозистые доски.

– Быстрее, он выскальзывает, – предупредила она. – Ой, роняю! Быстрей!

То, что произошло секундой спустя, было мгновенным и очень непонятным. Почувствовав, что мешочек ускользает, наяда энергично подняла ногу и подбросила его, чтобы подхватить пальцами правой руки, которую высвободила из захвата Райкха.

Он не понял, что его подвело: равновесие, концентрация или рассудок, но он растерялся, поскользнулся и упал спиной на мокрые книги. И она упала на него.

Они что-то невнятно простонали, но затем замолчали. Нилея уперлась ладонью в пол и приподнялась, не убирая свою фиолетовую гриву с шеи и щек Райкха.

– Удивляюсь, как такой неуклюжий пират вообще выживает, – прошептала она, не двигаясь.

– Ага, – рассмеялся он. – А я удивляюсь, как та, которая не имеет дел с такими как я, так уютно устроилась на мне.

Это задело ее и заставило подняться.

– Держи. – Она бросила мешочек на грудь мужчины. – Вот твоя молотая рвотная масса кита. Или кашалота.

– Спасибо. – Он тоже встал на ноги.

– Нам не хватает еще двух твердых компонентов: молотого жемчуга дикой устрицы и пластинчатого черного перламутра.

– Да, – кивнул он. – И трех склянок.

– Слезы осьминога, чернила кракена и кровь угря.

– Именно.

Они возобновили поиски в молчании и не говорили ни слова, пока наяда не открыла сундук и не нашла иллюстрированные манускрипты.

– А это что? – спросила она вслух.

Мужчина склонил голову, поправил волосы и разглядел, что писательница держит в пальцах.

– Пустяки. – Он вырвал бумаги из ее рук и положил их в сухой ящик. – Мне нравится зарисовывать то, что я открываю. Это помогает лучше понять вещи.

– Неплохо у тебя получается, – признала она.

– А у тебя неплохо получается писать истории, – парировал он.

– Спасибо. Наверное.

– Не за что. – Он закрыл ящик. – Могу я спросить тебя кое о чем, Нилея?

– Конечно, можешь. А вот отвечу я или нет – это уже другое дело.

– Зачем Пам перламутровый опал?

– Это ее дело.

– Да. Но зачем он ей?

– Это ее дело, Райкх, – повторила она.

– Понятно.

И они продолжили поиски, поглядывая друг на друга краешком глаза.

* * *

Упаковав ужины, упорядочив счетную книгу, разложив монеты по соответствующим ящичкам, наведя порядок на леднике и вымыв кухню, Пам побежала в свою спальню.

Она уткнулась головой в чешую и мягкую шерсть своей спутницы, которая спала на кровати с полным брюхом, развалясь на спине.

– Винни. Винни, проснись, – попросила она ласково. – Мне нужна твоя помощь и твои инстинкты, я одна не справлюсь. Давай, вставай, малышка.

Морская огневица открыла глаза, потерла их лапками и лениво зевнула.

– Рррруиув, – сказала она и снова зевнула.

– Знаю, что ты устала, я тоже. Но если мы хотим жить спокойно, мы должны кое-что найти.

– Рррруиув?

Пам сунула ей перо.

– Посмотри на это, Винни. Проснись. Это принадлежало кому-то, кто жил здесь давно. Понюхай и найди что-то похожее. Это очень важно.

– Рррруиув… – пожаловалась огневица. Затем она преувеличенно широко раскрыла глаза. – Рррруиув!

– Узнаешь? – воскликнула Пам. – Ищи! Ищи, ищи, Винни!

Она слетела вниз по лестнице и уткнулась носом в пол столовой. Принялась обнюхивать доски, приподнимая их когтями.

– Осторожнее, малышка! – визжала Пам. – Нам стоило большого труда все это восстановить, не ломай!

Но Винни не слушала доводов разума.

Она с азартом рылась, обыскала всю таверну, пока не засунула голову под землю и не вынырнула с чем-то в зубах.

– Что это у тебя? – спросила Пам. – Выплюни!

Огневица бросилась бежать.

– Стой! – закричала Пам. – Куда ты?

Она помчалась за ней, вбежала рысью по лестнице, добралась до кровати и отдернула простыни и одеяла – Винни обнаружилась под ними.

– Что это у тебя? – настаивала фавна. – Не вертись так, успокойся!

Она сунула пальцы ей в пасть и вытащила что-то. Стряхнула слюну и рассмотрела.

Это был зуб. Два зуба? Один из них был премоляром, если быть точной. Клык она спрятала в карман.

«Зуб. Два зуба».

«Сосредоточься на премоляре, Пам».

«Органический остаток».

Винни вскоре выбилась из сил; столько активности и волнения истощили ее.

Пам легла рядом с ней. Одна из новых находок надежно покоилась у нее в руках, а другая – в кармане.

17. Алек Трелони-Кассел

Я шел много дней, а может, недель.

Мой желудок был привычен к очищенной воде, что подавали дома, и когда я начал утолять жажду жидкостью из рек, что встречались на пути, мое тело взбунтовалось. Ничто не задерживалось в моем организме: ни травы, что я поглощал, ни плоды, ни рыба, что ловил, ни вода из прозрачных прудов. Все извергалось обратно, а я оставался ни с чем.

Я сильно похудел.

Путь укрепил мои мускулы, ноги окрепли от долгой ходьбы, и эта сила распространилась также на мою кровь, ткани и органы. Постепенно я смог держаться на ногах и получать энергию, питаясь мягкими листьями, сырыми семенами, сладкими цветами и другими простыми плодами, что предлагала мне природа с каждым пройденным шагом.

Я научился отдыхать на открытом воздухе.

Собирать меж камней сухую листву и укладываться, чтобы согреть уголок, стало обыденным делом. Когда шел дождь, я прижимался к первому же густому дереву, что находил, и закрывался руками, пока не засыпал, потому что всегда был уставшим. Меня не беспокоило, что я промокну.

Я часто видел во сне Алину, не зная точно почему. Возможно, любопытство, что я почувствовал к ее словам, ее пронзительный взгляд и крайнее одиночество разожгли во мне маленькую одержимость, которую я никогда не знал, как классифицировать. В моей жизни тогда было мало смысла.

Я болел, но всегда довольно быстро выздоравливал.

Я был крепким, как мама.

Я ушел не с пустыми руками; у меня были деньги, но по этим тропам никто никогда не проходил.

Я начал отчаиваться.

«Возможно, это