Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

На руке Налькона красовалась целая история из перманентных иллюстраций. Каждый символ отражал вехи его жизни: удачи и промахи, сомнения, потери, достижения, тоску – все запечатленное с художественной чуткостью, подвластной лишь Джимбо, виртуозу иглы и туши.

– Хорошо, Налькон, – юноша улыбнулся с гордостью. – Через пару месяцев заживет окончательно. Рад, что тебе нравится.

Фавн рассмеялся, как дитя:

– Нравится?! Я в восторге, Джимбо! Погляди, как красиво смотрится рука – будто мне снова двадцать! Как ты умудряешься столько выразить рисунками? Не понять! Я бы и тысячей слов не смог… Ты гений!

– Тогда, значит, сделка закрыта. Сегодняшний товар оплачен.

– Более чем. Ты вот что мне скажи, почему ты мне раньше не сказал об этом своем искусстве, рыбешка? Я тебя еще головастиком помню! Почему не сказал?

– Технику оттачивал.

Налькон порылся под столом, с трудом поднял деревянный ящик и поставил перед юношей.

– Твое, – выдохнул он. – Вкладывай выручку в краски для своих художеств по коже.

– Для тату.

– Да, да, для тату, – кивнул фавн, любуясь рукой. – Вот что ты подаришь миру. Вот твое послание.

– Знаю, Налькон. Когда-нибудь освобожусь и заживу этим.

– О, не сомневаюсь, рыбешка! Ни капли. Освободишься непременно. А пока – забирай.

Джимбо открыл ящик, проверяя месячную поставку товара. Взгляд задержался на прозрачном мешочке с крошечными грибами бирюзового оттенка и белыми прожилками на шляпках.

– Новинка, – пояснил фавн. – С восточных окраин. Вызывают серьезное привыкание, редкие – на них можно хорошо заработать. Эффект как у кристалла, короче, но ярче. Их жуют, можно еще курить – но так слабее.

Юноша кивнул, убрал ящик в котомку.

– Благодарю. – Он махнул рукой, прощаясь.

– Чуть не забыл! – воскликнул Налькон. – Лови!

Он кинул кожаный бурдюк, Джимбо поймал его на лету. По тяжести стало понятно: внутри жидкость.

– Вино? Ром? – попытался угадать он.

– Вода, – поправил фавн, многозначительно приподняв бровь. – Морская.

Джимбо с подозрением усмехнулся, изучающе глянул на Налькона:

– Откуда?

– Помнишь историю про того пройдоху? – Он провел рукой по татуировке. – Мой друг с соленых вод. Шон.

– А, да. Пират, – вспомнил юноша.

Черные линии изображали покрытую шрамами и украшенную кольцами руку, сжимающую острый кинжал.

– Он терпеть не может это прозвище, – усмехнулся Налькон. – Но да, он. Должен мне кое-что… Подумал, тебе захочется проветрить чешую. Засиделся в неволе, а?

Улыбка не сходила с лица Джимбо, когда он убирал бурдюк в котомку.

– Снова благодарю, Налькон. Не забуду.

– Знаю, рыбешка. Важное ты не забываешь.

* * *

Он вернулся под утро.

Пам уже ушла на весь день.

Джимбо сбросил тяжелую поклажу в прихожей, ловко скинул башмаки и раскурил недокуренную трубку.

Медленно затянулся, выпустил дым, и густые белые клубы на миг затуманили взор. Погрузился в тишину обветшалой квартирки, где лишь потрескивание трубки да далекий гул пробуждающегося города нарушали покой.

Как всегда по утрам, на каминной полке его ждала записка, пришпиленная ржавым гвоздем – на вкус нетерпеливого Джимбо, слишком пространная.

«Оставила тебе на сковородке полтортильи. С диким чесноком (принесла твоя подруга Дитта, та милашка, которой вечно нет дома… Будь с ней поласковей – может, еще принесет), овечьим сыром, ароматным маслом, красным перцем, шалфеем, чабрецом и сезонными грибами (вчера принес твой дружок Калев… С ним тоже будь поласковей, хоть он тоже дома не появляется, может, тоже еще принесет). Очень вкусно. Хлеб с семечками немножко зачерствел (муку принесла твоя подруга Кена, она прекрасно разбирается в искусстве красоты, копытца у меня теперь блестят ярче золота. Буду их отныне выставлять напоказ), но, если поджарить, тоже вкусно. Остался сыр – положила его у окна рядом с молоком, чтобы не испортился. Не съедай все сразу. Окно снова разбилось, оттуда дует. Поменяй петли, эти совсем старые. Сегодня поменяй – не хочу возвращаться в холодильник. Кошка со второго этажа на моей кровати – выпусти, когда придешь.

П.»

Внезапно Джимбо почувствовал зверский голод.

Схватил тарелку и вилку Пам, быстро наложил еще теплую тортилью и умял за мгновение. В камине тлели угли – хватило, чтобы подогреть молоко. Налил в медный ковшик, добавил меду, поставил на жаровню и взялся за трубку, коротая время. Ремонт петель решил отложить: было страшно лень заниматься этим сейчас.

Кошка со второго этажа лениво спустилась по ступенькам из комнаты Пам. Встала у двери, зевнула и сонно посмотрела на Джимбо. Протестующе мяукнула.

– Ну что «мяу»?

Джимбо подошел к кошке, не сводящей с него вертикальных зрачков, и приоткрыл дверь.

– Что «мяу»? – весело повторил он.

Животное снова мяукнуло в ответ, и Джимбо пустил дым ей в мордочку. Прежде чем юркнуть на свободу, кошка, раздраженная, сердито фыркнула и цапнула парня за татуированную руку, но он не обратил внимания на боль, лишь тихо усмехнулся, закрывая дверь. Заодно порылся в котомке, оставленной в прихожей, достал бурдюк с морской водой и вернулся к теплу углей.

«Подумал, тебе захочется проветрить чешую».

– Ах, Налькон… – Джимбо усмехнулся. – Скверный ты дед, вонючка лохматая с гнилыми копытами, ну и знаешь же ты меня!

Он опустился на ветхие деревянные полы, скрестил ноги, держа бурдюк в руках. Поднес воск, запечатывающий его, к углям и подождал, пока тот растает. Вытащил пробку и вдохнул.

Джимбо предпочел не оглядываться, не вспоминать, сколько лет прошло с тех пор, как он вдыхал этот сокровенный, далекий запах дома; знал – слишком много, и ужас от точной цифры испортил бы ему день.

Он сбросил поношенную рубаху и выцветшие тряпки, защищавшие его от ночного холода, обнажил торс и руки. Рука, подносящая бурдюк к обнаженной коже, слегка дрожала, но Джимбо постарался не обращать на это внимания. Пролить даже каплю было бы трагедией. Он не хотел упустить ни мгновения счастья, сколь бы мимолетным оно ни было.

«Осторожно».

Первая струйка жидкости упала на его плечо и медленно потекла вниз до локтя – нежное, сладко-горькое прикосновение, нахлынувшее ностальгией и мгновенно воскресившее радостные времена, грозившие изо дня в день кануть в забвение.

Морская вода оставляла за собой длинные полоски, раскрывая истинную природу Джимбо, самую суть оборотня. Кожа парня – частично обычного смуглого оттенка, частично черная от его собственных татуировок – заменялась более грубым покровом, аквамариновыми чешуйками. Они спешно проявлялись, ощутив соленую влагу, отчаянно жаждая вырваться наконец из своей тюрьмы, сухой кожи, и выйти на поверхность.

Когда вода исчезала, чешуя исчезала вместе с ней.

Джимбо едва не плакал.

Он осторожно полил из бурдюка на грудь и ребра, разглядывая