Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

Он пропитывал себя водой как мог, помогая ладонями, чтобы успеть смочить как можно больше, прежде чем сухость города одолеет маленький кусочек моря, подаренный Нальконом.

Когда это случилось и обычный облик вернулся, Джимбо уложил подбородок на колени, обнял себя за ноги и уставился на багровеющие угли. Он даже не вспомнил о ковшике с молоком, которое давно уже закипело.

Его охватила печаль, но сильнее всего – ярость, ярость на себя и на город, этот дерьмовый город, который держал его вместе с чешуей в заточении среди каменных стен. Джимбо стиснул зубы и заплакал, надеясь, что слезы унесут и гнев, но это не сработало. Звук, с которым молоко, переливаясь из ковшика, ударилось об угли, достиг его ушей как пощечина. Ему в голову не пришло ничего лучше, как вскочить в ярости и пнуть ковшик. Удар погнул ручку и погубил все содержимое.

– Да чтоб тебя! – проревел он.

Он ударил кулаком по каминной полке, разбив костяшки и занозив руку; схватил трубку, и яростная затяжка вызвала долгий приступ кашля, который имел то преимущество, что занял Джимбо – тот пытался сделать вдох и попутно немного успокоился.

Поднявшись, юноша столкнулся со своим отражением. Несколько лет назад Пам повесила в скромной прихожей зеркало – чтобы быстро причесаться перед выходом.

Джимбо увидел себя и не узнал.

Не осталось и следа от того шаловливого и любопытного оборотня, каким он был в детстве.

«Жизнь ускользает от меня, – подумал он, глядя на себя. – Жизнь ускользает от меня, и время бежит так быстро, что я даже не замечаю. Так больше нельзя. Я так больше не хочу».

– Надо что-то сделать.

3. Когда были живы сны

Несколькими годами ранее…

В детстве маленькие Пам и Джимбо – сироты, связанные одиночеством, искренней дружбой и жаждой жизни, – посвящали ночи синей луны тому, чтобы обойти стражу Тантервилля, эти когти контроля, не пускавшие их к океану, чей зов звучал за высокими стенами.

«Те, кто желает жить здесь, вдали от невзгод и хаоса, царящего за этими стенами, должны чтить наши законы. Без исключений. Осмелившиеся нарушить их будут изгнаны навеки, – заявляли власти. – Мы гарантируем безопасность гражданам – таково наше обещание. Здесь никто не познает жестокостей внешнего мира, но те, кто уйдет, не смогут вернуться. Нарушители законов – тоже».

Власти. Королевская семья и их сторонники.

Власти, те самые, что предоставляли им какой-никакой кров и кое-что из еды до совершеннолетия. А затем вышвырнули их на улицы Тантервилля.

«Содержали нас, пока не нашли повод избавиться, – твердил Джимбо, повзрослев. – Мы для них – дерьмо, Пам. Мы никому не нужны. Взглянем правде в глаза и будем выживать сами. Иначе сгнием здесь. А я гнить не хочу. И ты тоже».

Когда Джимбо и Пам были совсем маленькими, а корона еще давала им приют и жалкие крошки еды, недоедание и худоба превратили их в мешки из костей и кожи. Ускользнуть от стражи в ночи синей луны было легко. А рыть туннели под стенами с помощью острых копытец Пам – и того проще.

– Вот тут спрячемся – не увидят, – шептала маленькая Пам. – Но надо поскорее, Джимбо. Быстро-быстро. Давай! Скорее!

– Ладно, – кивал он. – Быстро так быстро. Быстрее всех на свете.

Они бежали в темноте к окраинам: босиком, беззвучно, подавляя кашель и чихание от своих детских простуд, терпя зуд от укусов вшей.

У стен Пам шевелила пальцами ног и менялась – тихо, мгновенно.

– Ну какие тупые! – сопела девочка. – Озираются, а нас не видят. Ничего не видят. Думают, что если мы дети, то тупые! Думают, все дети тупые! А мы-то умные! Мы знаем, где спрятаться, чтобы втихую добраться до моря. И нас никогда не ловят, потому что мы умнее их! Потому что они тупые, тупые-претупые, а мы…

– Да, Пам, – перебил Джимбо. – Мы умные, а они думают, что мы глупые, только потому что мы маленькие, и поэтому ничего не видят. Но пойдем уже к морю. Я волнуюсь. Хочу просто поплавать.

– И найти жемчуг! – выкрикнула Пам.

– Не ори! – рассердился Джимбо. – Услышат! Не кричи больше. А то нас заметят.

– Да. Я знаю. Извини. Я когда волнуюсь – болтаю. Много болтаю.

– Говори сколько влезет, – тихонько ответил маленький оборотень, – но не ори, Пам, а то заметят. Мы пришли, копай тут, а я полезу в воду.

– Ладно. И принеси большого красного краба!

– Принесу. Как всегда.

– И водорослей! Широких, которые мягкие после варки. В супе и пирожках – объедение!

– Ладно, ладно, только копай уже! Принесу тебе все, что понадобится, но если не замолчишь – взойдет солнце. И нас поймают.

– Не поймают!

Костлявая фавна заработала тощими ножками. Она двигалась с инстинктивной ловкостью, унаследованной от неведомых родителей – тех, кого она никогда не узнает. Она копала без устали, пока не пробила узкий туннель: сырой, неровный лаз, начинавшийся в городе и выходивший к скалам в окружении пышных водорослей, откуда открывался вид на бескрайнюю морскую гладь.

Пам вылезла первой.

Джимбо последовал за ней, когда девочка уже сменила копыта на ноги, чтобы ощутить ласковую шершавость прибрежного песка. Выбравшись, мальчик словно возродился – на лице его сияла та самая искренняя радость, что охватывала его при встрече с морем, его истинным и желанным домом.

Он подпрыгнул, украдкой всхлипнул и беззвучно рассмеялся, прикрыв рот ладонями, чтобы заглушить счастье: чтобы не услышали, не увидели. Он был готов рвануть к воде и выпустить чешую, жабры, еще полупрозрачные от незрелости перепонки, плавники – все рыбьи атрибуты, которые заставляла скрывать городская жизнь.

Охваченный абсолютным блаженством, он услышал ликующий зов своей природы и бросился к океану.

Пам остановила его.

– Джимбо! Радуйся. Радуйся и делай, что любишь: плавай, прыгай по волнам, смейся. Я буду смотреть отсюда, как обычно – из-за этой скалы в форме мышки. – Она вытерла рукавом сопли.

Он кивнул с улыбкой. Она продолжила:

– Но не умирай. Чтобы не увидели. Увидят – убьют нас обоих. Так, чтобы мучались, им это нравится, хоть они и не признаются. Они злые. По-настоящему злые. И тогда все кончится. А я не хочу, чтобы кончалось. Нас ждет столько всего!

Джимбо спустился с небес на землю и уставился на девочку.

– Пам, – взял он ее за плечи. – Не глупи. Глупости – для глупых, а глупые – это они. Мы умные. Пойду поплаваю и посмеюсь, но