Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

– Нашу деревню.

– Да, нашу деревню. Наш дом, Пам, мы ведь всегда это знали. А тот призрак станет нашим другом – мы ведь добрые, и он наверняка тоже. А если злой – прогонишь его своим колдовством. К тому времени ты уже станешь великой волшебницей! А если нет, – я помогу, и мы вместе пнем его под зад! Там ты будешь готовить такое, что этим унылым мертвецам и не снилось, а я буду плавать, много-много плавать! И рисовать. И нам никто ничего не запретит.

Девочка обняла друга и толкнула к морю:

– Беги, Джимбо! Некогда терять время. Говорят, в той деревне много домов – жемчуга понадобится куча!

– Увидимся через пару часов! – Джимбо рванул к воде.

– Не ори! – крикнула Пам. – И мне здоровенного краба не забудь!

– Ни за что!

4. «Форхавела»

Луна еще висела в небе, но скоро солнечный луч коснется крутых крыш Тантервилля, окрасив их в утреннее золото.

В тишине этого часа шепот узких переулков и их ночных обитателей ждал рассвета, пока ловкая фигура, прячась в тени, проворно скользила по влажной черепице.

Окрики стражников и тревожный лязг доспехов звенели меж мощеных улочек.

Пам двигалась стремительно и искусно – бешеная пляска, где нужно было пробираться мимо приоткрытых окон ранних пташек и любопытных глаз факелов внизу.

«Я много лет этим занимаюсь, бывало и хуже. Сегодня не поймают».

Хотя она верила, что уйдет от погони, крыши будто растягивались с каждым прыжком, как бесконечный лабиринт, удерживающий ее в западне разъяренной охоты, где она была единственной дичью.

Она мчалась как орлица; отчаянье и пылающая кровь окрыляли ее, но рой топоров и отравленных копий приближался. Рискуя, она зацепилась за край разбитого дымохода. Упала на колени, соскользнула, но мгновенно вскочила.

Хуже было другое – удар о неровный камень, зацепивший складку сумки и грубо распоровший ее. Монеты, жемчуг и самоцветы рассыпались по крышам сверкающей рекой, звеня, как погремушка, и канули в город – а с ними и нужды, замыслы, мечты, что Пам в них вложила.

– Там! – закричал стражник, указывая на нее.

В «Форхавелу», решила Пам. Она бросила взгляд на первые проблески зари. Уже почти пора.

Она начала обращаться, завидев вывеску таверны; грубая доска с толстыми железными буквами, краску на которых сожрали дожди и время. Пам приземлилась. Шерсть на ногах истончилась и пропала, жесткие копыта смягчились, приняв форму двух беспокойных пяток, старающихся не наступить в городскую грязь.

Добравшись до переулка, куда выходил черный ход «Форхавелы», Пам натянула чулки и обулась. Надела полагающийся по форме платок на голову, как велел мистер Алдриг, спрятала под ним непослушные волосы и рожки. Сунула оставшиеся пожитки за трухлявую бочку, кишащую термитами, и вошла в заведение.

К счастью, она пришла первой.

Пам завязала фартук и попыталась отдышаться.

Обеими руками схватила мешок из рогожи, перевязанный толстой веревкой – в нем лежали вчерашние отбросы, – и потащила к открытой двери.

– Сеньорита! – окликнули ее. – Простите, сеньорита!

– Это вы мне? – отозвалась девушка с непринужденностью, удивившей ее саму, не отпуская веревку. Дотащив мешок до угла, она обернулась и, как ожидала, увидела одного из них.

– Доброго утра, сеньорита, – поклонился стражник.

Пам сделала вид, что вытирает рукавом пот со лба, и изобразила свою лучшую улыбку. Стражник, дородный, но заурядный, покраснел.

– Не хотел беспокоить вас или отвлекать от работы, – прочистил он горло, – но мы ищем опасную воровку. Вы очень поможете, если скажете, видели ли вы ее.

Пам внутренне рассмеялась.

– Воровку? – Она прижала пальцы к губам, изображая удивление.

– Да, сеньорита, – кивнул мужчина. – Фавну, – уточнил он. – Вероятно, она оборотень. В зеленом плаще, с коричневой котомкой.

– Ох, – промолвила Пам. – Очень жаль, но никого такого я здесь не видела, сеньор. А я здесь уже несколько часов.

– Понимаю. Не извольте беспокоиться. – Он поклонился на прощание. – Если заметите что-либо, сообщите властям.

– Непременно.

Когда стражник скрылся из виду, девушка облегченно вздохнула и вернулась на кухню. Чувство победы после успешного побега обратилось в яростное разочарование, когда она вспомнила о том, что случилось на крыше. Она обыскала карманы и все укромные уголки белья в надежде что-нибудь найти. Нашла три золотые монеты.

«Ну что ж, – подумала Пам, пожимая плечами, – лучше, чем ничего».

В полумраке «Форхавелы» она вдохнула полной грудью и вытянула шею, затем покрутила ею из стороны в сторону, разминая круговыми движениями. Напряжение в позвонках после побега ощущалось невидимой ношей.

Наклонила голову, слегка хрустнув шеей. Над почерневшими от копоти очагами Пам различила пять небесных жемчужин, питавших таверну. Они начинали угасать.

«Через два-три месяца придется их менять».

Пам выгребла золу, набрала в охапку дров и щепы и подбросила в камин, чтобы оживить пламя. Пропитала фитили ореховым маслом, зажгла факелы и укрепила их на стенах, чтобы кухня озарилась великолепным теплым светом.

На массивном центральном столе расставила чистую посуду, как велел Алдриг: железную утварь справа, глиняные кружки и миски слева, аккуратно сложенные стопками.

Подошла к колодцу и вернулась с двумя полными ведрами воды, наполнила котел для похлебки и подвесила его над пламенем, разожгла огонь, отогнала крыс, вытряхнула тряпки, вычистила ступки и проверила кувшины, готовя кухню к наступающему дню.

И вот так Пам, воровка, в очередной раз обошла закон.

Остальные работники не заставили себя долго ждать.

Она, как всегда, встретила их улыбкой и сердечным приветствием.

– Полагаю, одежда и свертки у нашего входа – твои, – тихо сказала Мария.

«Нашего входа». Служебного входа.

Хотя большую часть времени Мария раздражала Пам, она была ее лучшей подругой. В конце концов, именно эта женщина спасла ей жизнь, да и Джимбо тоже.

Это Мария обнаружила двух босоногих, истощенных детишек в темном переулке, когда они копались в мусорном баке втрое больше их самих. Это она прятала по карманам во время работы хлеб, сыр и фрукты, чтобы потом оставить еду на укромном сеновале, куда дети приходили каждый день, чтобы что-нибудь сунуть в рот.

Мария любила задавать девушке неудобные вопросы, пока натягивала льняные перчатки, а сверху – кольчужные, пока прикрывала свой выдающийся живот фартуком и убирала в тугой пучок непослушные седые кудри, – как того требовал Алдриг.

– Конечно, – кивнула фавна, – как всегда. Не понимаю, зачем ты спрашиваешь об этом, ты же знаешь ответ, Мария.

Женщина тихонько рассмеялась и подула, чтобы раздуть огонь, который уже начал лениться.

– Удачное было утречко, девочка? – спросила она.

– Я уже много лет как повзрослела, а ты все зовешь меня девочкой, – сказала