Здесь и сейчас - Андрей Волковский

— Наум. Почему вижу — не знаю, но видел всегда. И большеухих кошек в трубах, и рыб-волков в лужах, и ящериц в трещинах на стенах. Это мой большой-большой секрет.

Большой До хмурился и злился, но Малый прилип к этому, который назывался Наум, и всё тараторит: всё-то ему интересно. И этот не отстаёт: и про то расскажи, и про это, и как кто называется, и что как устроено.

Большой До кипятился-кипятился да как на брата рявкнет:

— Хватит!

Тот поскучнел, обиделся, а Наум и говорит:

— Вы, уважаемый, его не ругайте. Надо кого-то ругать: вот меня можно. Я привычный, а брату незачем настроение портить.

Малый расцвёл, заулыбался, шепнул:

— Давай завтра тут встретимся!

И Большого увёл.

Наум куда-то через земли Площи пошёл, а я за ним. Всё думаю: не может же такого быть, чтобы какой-то из этих нас видел! Не мо-жет! А он то на антенницу заглядится, то с Нутром Дома поздоровается.

Жил он далеко от меня: в новостройках. Девочки-новостроечки жили своей жизнью и с нами, старожилами, особо не ладили. Сейчас-то они пообтёрлись, а тогда нос задирали.

Наум рисовал всё, что понравится: и дворовую кошку без хвоста, и подвальную кусеницу, и облако, похожее на карусель, и старое дерево, мёртвое наполовину.

На следующий день Малый До ждал этого возле Старого Па. И я пришёл: а как не придёшь? Надо же было за Малым присмотреть: вдруг этот его обидит?

Наум тоже пришёл. Принёс весенний ветерок, десяток-другой улыбок с солнечными зайчиками и давешний потёртый блокнот.

Я из тени не выходил: ни к чему этому меня лишний раз видеть. Так и бродил за ними по теням, приглядывал.

Наум оказался птицей перелётной вроде наших ласточек. Только ласточки, они всегда в Город возвращаются, а этот кочует.

— Я, — говорит, — нигде подолгу не сижу. Не могу. Кругом красота такая: в каждом Городе свои дожди и туманы, ветер разный, улицы. Дома — как целый мир. И парки, скверы. Бульвары. Ленты дорог, звёзды фонарей. Так хочется всё увидеть.

Малый До изумлялся и спрашивал:

— А где твой дом?

В синих глазах темнеет печаль.

— Нету. Там, где я вырос, не дом. Мама умерла родами, а отец мне этого не простил. Меня тётя растила. Она добрая...была. А как умерла, я из того Городка ушёл. С тех пор иду и иду, сам не знаю куда. Да ты лучше расскажи, как ты живёшь.

И болтают, болтают, как сороки-говорухи. Это которые как обычные, только говорящие, да. Болтливые — жуть.

Малому До интересно, как Наум научился нас видеть.

— Всегда видел, — повторяет тот. — С детства. У меня подкроватный монстр был. Большой и жуткий, но очень застенчивый. А у пруда за домом сова-осьминог жила.

Улыбается так радостно: мол, представляешь, какое диво бывает. А чего не представлять: Совьминог обычный, городской.

— В детстве надо мной смеялись: никто ведь не видел ни кошку с огромными ушами в водосточной трубе, ни огромную сову, которая гасит гудки машин и разговоры. Никого. Да и когда вырос, смеялись, а некоторые злились: я ж говорил, я привычный. А тётя как-то сказала, что я всё это вижу потому, что мама моя была... странная.

А теперь улыбка грустная, как последние осенние цветы.

У этого Наума столько улыбок было, на каждую историю, на каждый разговор, на каждое существо.

— Знаешь, — шёпотом говорит Малому, — я думаю, мама была такой, как ты, твой брат, и Бульва, и Старый Па.

Нет, думаю, нет и нет. Не могла наша полюбить этого. Да ещё и ребёнка ему родить. А сам всё Улию вспоминаю: ты её не знаешь, но она... ай, забудь! В общем, может полюбить, да только ни к чему это.

Из-за решётки на нас посмотрел Старый Па, Наум его увидел и аж вскочил.

— Какая фактура! Сама природа в оковах города! Можно вас нарисовать? — огляделся, руки раскинул. — Всех вас!

И смеётся. Ну дурачок же и есть.

Людва на него оглядывается и огибает. Как вода камень.

С тех пор он каждый день приходил. Рисует и улыбается, рассказывает и улыбается, спрашивает и улыбается. А что любит Старый Па? А что мы едим? А какой подарок вручить Площе? А что нравится Бульве? А тебе, Малый До? А брату?

На листочках блокнота каждый день новые картинки. И все с запахами, со светом, со звуками — даром, что плоские и недвижные.

Старый Па оттаял. Стал с этим беседовать. И про прошлое, и как Город строился, и какие раньше гуляния в парке были, и про сейчас.

Наши-то, видно, раньше его избегали. И свои его тоже сторонятся, я-то вижу, хоть вся людва и на одно лицо, но запах не скроешь: неприязнью пахнет, брезгливостью, любопытством немного и чуток страхом. Плохая смесь, да.

Три месяца Наум к нам ходил. Рисовал, слушал, подарки дарил. Площа мёрзнуть перестала: кутается в его платок пуховый с шерстинками огневицы. Малому мороженое дал: сам-то он купить не может, а из рук Наума взял. Дивно. Так и ел всё это время. Мне вот приволок морскую соль, сушёные лимонные корочки и песок с морского берега. Ах, как оно пахнет! И совсем иначе, когда твоё, а не со стороны запах доносится. Вкуснее. Ароматнее. Эх.

Только Большой До нос воротил. Да Старый Па от подарков отказывался, хотя и говорил с ним часами. Тут я не мешался: за Малым До пригляд нужен, хоть у него и брат есть, а уж Старый Па сам разберётся, с кем разговоры разговаривать.

Однажды пришёл я к воротам, у которых мы встречались, а Наум бегает туда-сюда, в синих глазах — тучи.

— Смотри! — в большую, новую табличку тычет. — Парк собираются вырубить под большую стройку!

Я где стоял, там и сел. Как — вырубить?! А Старый Па?

Через день появились страшные машины: не то мобильё, что по улицам ездит. Выворачивали деревья. Вспарывали землю, траву вырывали. Камни, которые прошлый век помнят, из-под земли выдирали и прочь!

Старый Па на глазах старел. Деревьев всё меньше — Па худеет, хиреет на глазах.

Так бывает: порождения исчезают. Редко, потому мы обычно считаем себя вечными. Но вспомнилось мне, как растаял Южный Лесовник, а у него целый лес на окраине был. Сгинул Заводчик, когда его завод сгорел. Рухнули к подземному ветру Квартала, когда через них