Здесь и сейчас - Андрей Волковский

Во-первых, он нас видел. Это редко-редко да бывает. А во-вторых, он нас не боялся.

Помню, как впервые его увидел. Вернее, услышал сначала. Он смеялся. Он вообще часто смеялся, как я потом узнал. Так вот, слышу: смеётся кто-то. И не наш вроде, а ведь слышу. Эти-то шумят как река под старым мостом: монотонно так, бу-бу-бу, бу-бу-бу! Что радуются, что ссорятся — всё одно. А тут — смеётся!

Огляделся: прыгает по лужам какой-то из этих. Весна была, дождик недавно прошёл. Остальные по краешку, по тротуарчику, лишь бы ножки не замочить, а этот скачет среди пустой улицы и смеётся. Смотрю, а он от Лужевых Волков уворачивается.

— Эх вы, — говорит, — смешные! Нет, ботинок не дам, неа!

Я глазам не поверил: не может такого быть, чтобы этот Лужевых Волков увидал. Таращился-таращился дурак-дураком, пока он голову не повернул и не спросил — спокойно так, знаешь:

— Добрый день, а это не ваши зверята?

И в глаза мне смотрит! Прямо в глаза! Меня эти отродясь не видели, хоть я в Городе уж сто тридцать пять лет живу. Ни разу! А этот смотрит и улыбается. Глаза у него синие-синие. Как летнее небо в сумерках.

Я башкой помотал: слова из себя выдавить не сумел. А этот руками развёл и поклонился. Дурашливо вроде, да не обидно. Будто всерьёз.

Я тогда, признаться, перетрусил изрядно. Что же это, думаю, такое делается, а? Перешёл на соседний бульвар одним шагом, через тень, посидел под липами, запахами весенними закусил — ах, как тогда земля после дождика пахла! а ожидание первых листочков? а аромат высокого неба какой был! — и решил: надо за этим последить.

Вернулся я, а этот из лужи вылез и пошёл куда-то в сторону Старого Па.

Идёт, по сторонам таращится. И на деревья, и на дома, и на столбы, и на этих, и на скамейки, и на кошек, и на голубей. Улыбается, словно никаких забот у него нету.

Встал у железных ворот, где табличка висит, выудил из кармана помятый блокнот и огрызок карандашный и давай по бумаге шуршать.

Эти вокруг текут рекой, гомонят, шумят, торопятся. Огибают того, с блокнотом, словно волны камень. И не остановится никто, не посмотрит.

Меня прям любопытство разобрало: что он там рисует?

Подкрался я поближе, шагнул тенью к железным воротам, мимо этих.

Смотрю: на белой странице сидит воробей, а вокруг него весна: листья, ветерок, запахи и тени. Да-да, прямо на плоском листе! У этого!

— А как называется огромный голубь с четырьмя крыльями? Пёстрый, красивый, величественный такой. Я его видел несколько раз на крышах.

И смотрит на меня своими синими глазищами.

Я от удивления даже ответил:

— Голубиный барон.

Этот улыбнулся: спасибо, мол, как здорово.

— А вас как зовут? — спрашивает.

Тут уж я смешался и в тень ушёл. Негоже на глазах у чужака, но, признаться, знать не знал, что делать, если этот у тебя “как звать” интересуется.

Он давай оглядываться, меня искать, потом рассмеялся: прохожие вокруг отшатнулись и дальше потекли. Неприязнью от них пахнуло и страхом немного, хотя чего тут бояться — ума не приложу.

А этот зашёл в ворота и всё смеётся.

Ходил, смотрел, царапал что-то в своём блокноте. Среди клевера удачник разглядел, но рвать не стал: полюбовался, вроде как даже поздоровался и дальше пошёл.

Эти-то всё бегом-бегом. Если и сидят, то друг на друга любуются, вокруг только дети малые смотрят, и то не все. А чудак с блокнотом то в голые ещё верхушки тополей вглядывался, то в землю чуть не носом утыкался, чтобы одуванчики рассматривать, а то улёгся на скамейку и в небо глядел битый час.

Я извёлся весь. Уж решил бросить его да идти своим путём, как тот со скамейки встал и пошёл к воротам, не тем, через которые пришёл, а на другой стороне, где Площа живёт.

Я уж развернулся уходить было да смотрю: он вдруг как припустил бегом. Раз, раз — вот он посредь проспекта, там, где четыре полосы для этого железного мобилья.

Схватил кого-то и бегом обратно. Мобильё шумит, гудит, несётся.

Кого схватил? Да сидел там Малый До, брат Большого. Малый часто на проспекте играет: их с Большим дом на краю Площиной земли, она вроде как их не гоняет.

Я бегом за ними: где это видано, чтобы чужак нашего хватал, а?!

— С тобой всё в порядке? Ты потерялся? — в синих глазах тревога плещется. — Тебя же могли переехать!

Малый До на этого таращится, слов подобрать не может. Ну, это и понятно.

— Ты не ранен? — оглядел Малого со всех сторон, по макушке потрепал. — Испугался?

Малый До меня увидал, успокоился немного и говорит:

— Спасибо.

А у самого в глазах десяток вопросов да пара смешинок.

Тут из тени Большой До вылез. Глянул на этого и оскалился. Буркнул, будто плюнул:

— Людва!

Малый вокруг скачет, руками машет от полноты чувств:

— Он, — говорит, — меня спасал. Думал, я потерялся. Он нас видит, братец!

Большой тут на этого вытаращился, потом на меня глянул косо: будто это я виноват, что тут такое творится.

— Твоё? — а в сторону этого даже пальцем не ткнул.

Я башкой помотал: нет, мол, не моё.

Этот снова давай смеяться:

— Ой, простите, пожалуйста. Я думал: мальчику помочь нужно, а на самом-то деле всё не так.

Большой бурчит:

— Идём отсюда.

Малый До заупрямился:

— Нет, он же нас видит! А ещё он меня спасти хотел, понимаешь?

На шум из-за деревьев Старый Па вышел. А он редко-редко выбирался посмотреть на других. Самодостаточный, да.

— А как тебя зовут? — этот уже с Малым До познакомился.

А он что — ребёнок!

— Я, — говорит, — Малый До. Это мой брат Большой До. А это Бульва, наш сосед, а там Старый Па.

И рукой ему машет. Но Старый Па уже исчез: он никого особо не жаловал, хотя, помнится, в прошлом веке общительный был. От того, наверное, что эти тогда гуляли только у него. Там и фонтаны, и скамеечки, и людва днями и ночами напролёт, смеются все, радуются. А запахи какие вечерами стояли!..

Малый этого всё дёргал и дёргал:

—