Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Что-то за этими бутиками стояло ещё, что-то, о чём Виктория Евгеньевна мне рассказывать явно не собиралась. Я мысленно развернул знакомую схему — зачем богатый и влиятельный клиент платит детективу больше, чем стоит видимая задача — и каждый из вариантов ответа, которые выстроились в моей голове, указывал в одну сторону — за публичным фасадом этих бутиков работает что-то, что княжна ценит значительно дороже, чем витрину с одеждой.
Я пока не знал, что именно. Но я знал, что узнаю.
Я кивнул, встал, прижимая папку к боку левой рукой, и почувствовал, как Чешир на моей шее чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее после долгого неподвижного лежания. Его хвост скользнул по моему плечу, и в моей голове раздалось ленивое, сытое, пропитанное самодовольством:
«Великолепного. Она сказала — думала, что давно выкинул. Запомню. Мне полагается паштет. Двойная порция. За моральный ущерб.»
Глава 12
Я поднялся из кресла, прижимая папку к боку левой рукой, и почувствовал, как Чешир на моей шее чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее после долгого неподвижного лежания. Его хвост скользнул по моему плечу, и в моей голове раздалось ленивое, сытое, пропитанное самодовольством:
«Жду не дождусь полной миски. Мне аж дышать тяжело. Как неприятно.»
Я мысленно пообещал ему паштет и повернулся к Виктории Евгеньевне, которая уже закрывала вторую папку на столе, убирая её в ящик с той аккуратностью, с какой архивариус убирает документ, к которому вернётся через час.
— Виктория Евгеньевна, — сказал я, задерживаясь у кресла. — Меня, как в прошлый раз, доставят с комфортом? Или мне вызывать такси к вашему поместью?
Я произнёс это с той мерой наглости, которую мог себе позволить в её кабинете — лёгкой, иронической, на грани вежливости и хамства, ровно в той точке, где собеседник может решить, что ты шутишь, а может решить, что ты наглец. Мне было интересно, какой вариант она выберет.
Виктория Евгеньевна подняла глаза от ящика стола, и на её лице проступила гримаса. Чуть скривлённые губы, едва заметное сужение глаз, выражение, которое у менее контролируемого человека превратилось бы в откровенное раздражение. Но я видел — и это было самое интересное — что гримаса была наигранной. Мышцы вокруг рта двигались слишком плавно, слишком «правильно», без той резкости, которая сопровождает настоящую эмоцию. Она играла раздражение, демонстрировала его мне, как демонстрируют реквизит на сцене — аккуратно, в нужный момент, с расчётом на то, что зритель поверит.
Я не поверил. Потому что если бы Виктория Евгеньевна действительно собиралась отправить меня на такси, она бы просто промолчала. Машина для меня была запланирована с самого начала, как часть визита, как папка с деньгами, как разговор о бутиках — каждый элемент встречи был выстроен заранее, и моя поездка обратно входила в сценарий.
— Отвезут, — сказала она с интонацией человека, делающего одолжение, которое ей ничего не стоит. — Сейчас распоряжусь, чтобы доставили туда, куда скажешь.
— Отлично, — кивнул я. — Благодарю.
Я развернулся к двери, сделал шаг и услышал за спиной тихий звук, Виктория Евгеньевна подняла трубку внутреннего телефона. Распоряжение о машине уходило ещё до того, как я дошёл до двери, подтверждая мою догадку: всё было готово заранее, и мой вопрос про такси был ровно тем, чем она его и считала — маленькой проверкой, на которую она ответила маленьким спектаклем.
Дверь кабинета закрылась за мной мягко, почти беззвучно, и я оказался в коридоре с деревянными панелями и камерами под потолком.
Я увидел, что Виталий Сергеевич стоит у стены, в трёх шагах от двери, скрестив руки на груди, и ждёт.
Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня, и несколько секунд мы молчали — тем молчанием, которое бывает между людьми, когда оба понимают, что разговор нужен, но ни один не хочет начинать первым. Коридор был пуст — ни Элисио, ни охранников, ни обслуги. Тишина стояла такая, что я слышал далёкое гудение вентиляции за декоративной решёткой и мерный, едва уловимый стук собственного пульса в ушах.
Я заметил, как Виталий Сергеевич первым нарушил молчание, чуть сдвинув плечи и опустив скрещённые руки вдоль тела.
— Роман, — сказал он, и голос его звучал иначе, чем в коридоре перед кабинетом. Там была сухая констатация — «пытался найти, не получилось». Здесь — разговор. — Когда я узнал, что ты пропал, я подключил свои контакты. Не по приказу — лично.
Я слушал, не перебивая, фиксируя его интонации, положение рук, направление взгляда. Руки скрещены, но расслаблены — защитная поза по привычке, въевшаяся в тело за годы службы. Взгляд прямой, без ухода в сторону. Голос ровный, чуть тише, чем обычно, человек говорит то, что считает важным, и не хочет, чтобы стены слышали.
— Я подкупил полицию, — продолжил он, и слово «подкупил» он произнёс с той будничностью, с какой произносят «заказал доставку». — Чтобы проверили камеры на маршрутах, по которым ты мог двигаться. Потратил время, ресурсы, связи. Результат — ноль. Камеры на всех ключевых точках были стёрты. Чисто, профессионально, как будто кто-то заранее знал, какие именно камеры нужно вычистить и в какой временной промежуток.
Я молча кивнул, укладывая информацию в голове. Стёртые камеры — это уровень, который предполагает доступ к системам видеонаблюдения либо через хакера, либо через человека внутри. Заранее — значит, моё похищение планировалось, и те, кто его планировал, прорабатывали маршруты эвакуации задолго до того, как меня сунули в машину.
Виталий Сергеевич опустил взгляд на папку в моей руке — бежевую, с конвертом внутри — и чуть дёрнул подбородком.
— Там не особо много, — сказал он.
— В смысле? — переспросил я.
— Допросы, — пояснил он, и голос стал глуше, тяжелее. — Когда мы начали задавать вопросы… Он убил себя. Ну, пытался убить себя. Ударился головой о стену камеры, несколько раз, с такой силой, что охрана не успела среагировать. Мы его остановили, но разговора толком не вышло. Второй — то же самое, только он использовал собственный язык, прикусил так, что едва не захлебнулся кровью. Третий просто перестал говорить — сидел, смотрел в стену, и ни на один вопрос не реагировал,
