Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Я убрал телефон, откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. За стеклом тянулось шоссе, деревья мелькали вдоль обочины, и мысли мои, освободившись от необходимости держать лицо перед княжной, потекли свободно.
Виктория Евгеньевна Карлова не торопила меня. Для женщины, у которой каждую неделю ломают персонал и портят товар, это было странно. Если проблема горит, ты говоришь «сейчас, немедленно, прямо из моего кабинета поезжай на точку». Но она дала мне время, папки, деньги и транспорт. Всё выглядело как жест щедрого работодателя, который ценит исполнителя и доверяет ему свободу действий.
А ещё всё это выглядело как декорация, выстроенная руками человека, который привык управлять впечатлениями.
Я вспомнил, как она вела разговор о бутиках — спокойно, с лёгким раздражением, которое прорывалось в нужных местах и тут же пряталось обратно. Она подавала проблему как досадную помеху, за которую готова заплатить просто потому, что ей неудобно тратить на это собственное время.
Будь мне действительно двадцать лет, я бы, вероятно, в это поверил. Молодой барон без опыта посмотрел бы на Карлову и увидел богатую женщину, которая разбрасывается деньгами, потому что может себе позволить. Сто пятьдесят тысяч за котёнка? Пустяк для рода с таким поместьем. Полтора миллиона за налётчиков? Щедрость покровителя. Столько же за бутики? Привычка платить дорого, потому что дешёвое ниже достоинства.
Но мне было сорок. Внутри. И мой внутренний капитан ФСБ, переживший три войны, два предательства и одну смерть, смотрел на ситуацию с другой стороны.
Карлова переплачивала. За бутиками стояло что-то ещё, что-то, что Виктория Евгеньевна считала настолько важным, что готова была платить за его защиту столько же, сколько за родовую безопасность. Но она наняла меня, заплатила мне наличными в конверте и дала время, и в этом щедром жесте пряталось что-то, чего я пока не мог разглядеть целиком.
«Интересно, — подумал я. — Она и вправду думает, что я простак? Что играет в свои стандартные игры с двадцатилетним мальчиком, который поведётся на щедрость и перестанет задавать вопросы?»
Я усмехнулся про себя. Пусть думает. Мне это даже на руку.
И тут я заметил то, что должен был заметить десять минут назад, если бы не увяз в собственных мыслях.
Деревья за окном шли не те. Я ехал по этой дороге от Карловых дважды — в первый раз, когда возвращался после дела с котёнком, и сегодня утром, когда Maybach вёз меня к поместью. Маршруты я запоминал автоматически, на уровне рефлекса, который въелся в мышечную память за годы оперативной работы — берёзовая роща справа, поворот на заправку слева, потом длинный прямой участок до развилки, где шоссе уходит к Серпухову. Привычная последовательность, выстроенная в голове как цепочка ориентиров.
Сейчас справа за окном тянулся сосновый лес, густой, тёмный, с высокими стволами, уходящими вверх в серое небо, и я точно знал — на маршруте к Серпухову такого участка нет. Машина свернула куда-то не туда, и свернула давно, минут десять назад, может быть пятнадцать, пока я читал сообщения и думал о Карловой, пока моё внимание было направлено внутрь, на анализ, на рефлексию, на разбор чужих мотивов, и я проморгал самое очевидное, я перестал следить за дорогой.
Тело среагировало раньше, чем мысль оформилась в слова. Я подался вперёд, к перегородке, и постучал по стеклу — три коротких удара костяшками пальцев, чётких, уверенных. Водитель не отреагировал. Силуэт за матовым стеклом сидел неподвижно, руки на руле, фуражка на месте, движение ровное, размеренное — ни поворота головы, ни попытки ответить, ни малейшего признака того, что он меня слышит.
Я постучал сильнее, ударив ладонью по стеклу, потом ещё раз, и ещё — ничего, тишина, шорох шин по асфальту и далёкое гудение двигателя, приглушённое звукоизоляцией, за которую кто-то заплатил хорошие деньги, и мои бесполезные удары глохли в этой тишине, как камни, брошенные в вату.
«Тревога.»
Чешир напрягся на моей шее мгновенно, шерсть встала дыбом, тело кота из мягкого мехового воротника превратилось в жёсткую, вибрирующую пружину. Его когти впились мне в плечо через ткань куртки, и я ощутил чужой страх — острый, животный, тот, который у кота включался раньше всех остальных чувств.
«Воздух. Плохой. Воздух плохой. Сладкий. Опасный. Хозяин, воздух плохой!»
Я вдохнул — глубоко, осознанно, пытаясь поймать то, что Чешир уже считал, — и почувствовал.
Сладковатый привкус, едва уловимый, растворённый в прохладном потоке из кондиционера, работавшего на заднюю часть салона. Что-то тонкое, химическое, то, что первые двадцать минут поездки я принимал за аромат кожаного салона, за запах новой машины, за дорогую отдушку, которую используют в автомобилях такого класса. И что на самом деле было совсем другим.
Сонливость накатила мгновенно — тяжёлая, вязкая, обволакивающая, как волна, которая сбивает с ног и тащит на дно. Веки потяжелели так, будто кто-то повесил на каждое из них по свинцовому грузу, и я понял, понял с отчётливостью, от которой внутри всё похолодело, что перегородка закрылась ради единственной цели, отрезать меня от водителя. Кондиционер подавал в мою часть салона усыплённый воздух, водитель за стеклом дышал своим, чистым, отделённый от меня матовой стеной, которую я принял за элемент роскоши.
Я рванулся к дверце, ударил ладонью по ручке — заблокировано. Пальцы уже не слушались так, как должны, движения стали ватными, замедленными, рука соскользнула с ручки и упала на сиденье, как чужая. Я попробовал ударить локтем в стекло, тело отказало на полпути, мышцы обмякли, усилие растворилось в ватной слабости, которая заливала меня изнутри, как анестезия, медленная и неумолимая.
Телефон. Мне нужно было достать телефон, набрать Женю, Ксюшу, кого угодно, отправить координаты, сделать хоть что-то, пока руки ещё двигались. Я потянулся к карману, пальцы нащупали корпус, вытянули его наполовину и уронили. Телефон упал на сиденье рядом с папками, экраном вверх, и я увидел, как экран вспыхнул от падения, высветив последнее сообщение Ксюши — «Серьёзно, Рома. Это важно» — и эти слова расплылись перед моими глазами, теряя контуры, превращаясь в мутное белое пятно на тёмном фоне.
«Хозяин. Хозяин, не спи. Опасность. Пахнет. Плохо пахнет. Хозяин! ХОЗЯИН!»
Голос Чешира в моей голове звучал всё дальше, будто кот кричал из-за стены, которая с каждой секундой становилась толще, тяжелее, непроницаемее. Я чувствовал его когти на своём плече, чувствовал, как он вцепился в меня, пытаясь удержать, пытаясь не дать мне уйти туда, откуда можно
