Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Мы вошли в вестибюль. Тот же высокий потолок со стеклянными панелями, тот же бежевый камень стен, тот же лёгкий нейтральный аромат, подобранный так, чтобы не мешать ничему и никому. Портреты предков Карловых по-прежнему смотрели изучающе, и я привычно ответил им взглядом, который означал «да, я понимаю, куда вошёл, расслабьтесь».

Элисио свернул в коридор, который я помнил по первому визиту — дерево, металлические вставки, камеры под потолком, замаскированные под фонари. Шёл он чуть впереди, держа темп, и рассказывал что-то о недавней реставрации одной из витрин, голос ровный, размеренный, в режиме экскурсии для почётного гостя. Я слушал вполуха, глаза мои занимались другим.

Охраны в коридорах стало заметно больше. В прошлый мой визит на этом участке я встретил двоих — парня с планшетом и мужчину постарше, стоявшего у поворота с видом человека, которому скучно, но платят хорошо. Сейчас мимо нас прошли четверо, каждый с коротким кивком в сторону Элисио, и я отметил, что все четверо двигались по-другому — быстрее, собраннее, с той характерной привычкой держать руки свободными, которая отличает тренированного охранника от человека в форме. После моего похищения, после всей истории с ареной, Карловы, видимо, решили усилить периметр, и это решение читалось в каждом новом лице, мелькавшем в коридорах.

Портреты предков по стенам никуда не делись, те же строгие лица в позолоченных рамах, тот же изучающий взгляд из-под тяжёлых бровей, та же молчаливая претензия на бессмертие. Один из портретов, висевший ближе к повороту, привлёк моё внимание: мужчина средних лет, с офицерской выправкой и шрамом на подбородке, смотрел прямо на меня с таким выражением, с каким обычно спрашивают «ты кто такой и почему ходишь по моему дому». Подпись на рамке я не разобрал, но по стилю мундира определил эпоху — начало прошлого века, время реформ и военных кампаний.

Виталий Сергеевич появился на повороте коридора — молча, точно ждал именно здесь, прислонившись плечом к стене рядом с одной из стеклянных витрин. Я заметил его раньше, чем Элисио — взгляд профайлера цепляется за неподвижные фигуры в движущемся пространстве, и фигура Виталия Сергеевича была неподвижной с той особой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших контролировать периметр.

Я его узнал сразу — тот же рост, те же широкие плечи под хорошо сшитым костюмом, тот же взгляд, в котором бюрократия и сила жили на равных правах. Глава охраны Карловых, замначальника дружины, человек, который в нашу первую встречу предлагал «решить вопрос так, чтобы все остались довольны», и при этом звучал так, что хотелось проверить, нет ли за его спиной конвоя.

Он молча пристроился справа от меня, чуть позади, и пошёл с нами. Элисио даже не обернулся — появление Виталия Сергеевича вписалось в маршрут как очередная витрина с наградами. Я тоже промолчал. В голове мелькнуло — искал меня. Пока я был на арене, пока команда сходила с ума, этот человек, чужой, по сути связанный со мной только через дело, тоже искал.

Мы шли молча. Элисио впереди, я в середине, Виталий Сергеевич справа и чуть сзади. Коридор перешёл в более широкую часть, потолки стали выше, двери — массивнее. Здесь пахло деревом и чем-то цитрусовым, лёгким, едва уловимым, таким, какой используют в дорогих гостиницах, чтобы создать ощущение свежести, не перебивая запах натуральных материалов.

Я украдкой покосился на Виталия Сергеевича, ловя его отражение в стеклянной витрине, мимо которой мы проходили. Лицо нейтральное, взгляд направлен вперёд, подбородок чуть приподнят — привычная осанка человека, который провёл жизнь в структурах, где расслабленная спина читается как слабость. Руки он держал свободно, вдоль тела, пальцы чуть расставлены — готовность, въевшаяся в мышечную память, которую я узнавал, потому что сам стоял так же двадцать лет подряд в прошлом мире. Этот человек, даже идя по коридору поместья в котором находился больше чем дома, среди собственной охраны, оставался на дежурстве. Профессиональная деформация — я знал её слишком хорошо, чтобы не заметить.

Элисио остановился у двери кабинета — тяжёлой, с резными панелями и латунной ручкой, которую я помнил по первому визиту. Повернулся ко мне с привычной улыбкой и уже приоткрыл рот, чтобы произнести какую-нибудь церемонную фразу.

И тут я услышал голос Виталия Сергеевича — впервые за всю дорогу от коридора до этой двери.

— Я пытался тебя найти, — сказал он негромко, глядя прямо, и голос его звучал ровно, без сожаления, без попытки оправдаться, с той сухой честностью, которая бывает у людей, привыкших докладывать начальству правду, даже когда правда неприятная. — У меня не получилось.

Два предложения. Я пытался. Не вышло. Факт, изложенный с военной лаконичностью, в которой каждое лишнее слово было бы ложью, а каждое недосказанное — трусостью. Я знал эту манеру говорить, потому что сам говорил так же, когда терял людей на операциях в прошлой жизни — коротко, прямо, глядя в глаза, потому что отводить взгляд в такие моменты позволяют себе только те, кому стыдно за собственное бессилие. Виталий Сергеевич стыда в себе держать явно не собирался, он просто констатировал результат, оставляя мне право самому решить, что с этой информацией делать.

Но в самом факте, что он произнёс это здесь, перед дверью княжны, в присутствии Элисио, который стоял рядом, делая вид, что разглядывает резьбу на дверной панели, в этом факте было что-то, от чего я на секунду потерял заготовленный ответ.

Я знал, что люди, которые «просто выполняют работу», обычно так не поступают. Рапорт сдают начальству, результат фиксируют в документах, коридорные признания же — это уже территория личного, туда люди вроде Виталия Сергеевича заходят редко и неохотно.

Я открыл рот, подбирая слова для ответа, которого у меня толком и не было, и в этот момент Элисио постучал в дверь.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Голос Виктории Евгеньевны я узнал мгновенно — ровный, контролируемый, с той выверенной прохладой, которая заставляла собеседника автоматически выпрямлять спину. Элисио распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и я шагнул в кабинет, оставив ответ Виталию Сергеевичу где-то в коридоре, между его словами и моим молчанием.

Кабинет княжны Карловой был ровно таким, каким я его запомнил — просторным, светлым и лишённым всего, что не несло функции. Поверхности пустовали с демонстративной строгостью. На столе лежала только папка и стоял письменный прибор, на полках тянулись корешки юридических справочников,