Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
— Бюджет?
— Содержание дома при вашем батюшке обходилось в триста тысяч ежемесячно. При минимальном штате можно уложиться в сто пятьдесят. — Он помолчал. — Но минимальный штат — это два человека, я и ещё один. Для поместья такого размера этого недостаточно.
Я кивнул. Сто пятьдесят тысяч в месяц. Если Карлова выплатит то, что должна за склады, — на первое время хватит. А дальше видно будет.
Мы вышли на первый этаж. Свет из окон, тёплый, предвечерний, лёг на паркет золотыми полосами, и после подземелья этот свет ощущался как глоток воды после долгой жажды. Я глубоко вдохнул. Воздух пах деревом, старым лаком и летом.
— И ещё, — сказал я, вспомнив. — Нужно что-то решить с кабаном в лесу. Мы его встретили, когда подъезжали. Чешир тогда телепортировался на крышу машины с такой скоростью, что мне показалось — ещё секунда, и он облысеет от страха. Ходил бы сейчас у меня на плече лысый, как сфинкс.
Яков обернулся, и на его лице мелькнуло выражение, которое я бы описал как «снисходительная нежность», если бы эти два слова можно было применить к человеку с повадками отставного спецназовца.
— Вы про Тимошку, — сказал он.
— Тимошку?
— Тимофей. — Яков поправил себя с таким видом, как будто представлял гостя на официальном приёме. — Кабан живёт на территории поместья уже лет семь. Ваш батюшка его подкармливал, и Тимофей прижился. Он безопасен для своих.
— Для своих, — повторил я.
— Для тех, кого дом принимает, — уточнил Яков. — Можно сказать, сторожевая собака. Только крупнее, упрямее, и ест больше. Своих пускает, чужих — нет. За семь лет трое грибников попытались пройти через лес. Все трое вернулись тем же путём, но значительно быстрее.
«Мне он нравится, — пришла мысль Чешира с оттенком уважения, который кот крайне редко демонстрировал к кому-либо, кроме себя. — Большой. Страшный. И никого не слушает. Моя порода.»
Я решил не комментировать тот факт, что мой кот только что назвал стопятидесятикилограммового кабана «своей породой», и вышел на крыльцо.
Совсем недавно я мог сдохнуть на арене, где людей стравливали друг с другом ради чужого развлечения. А сегодня у меня есть родовое поместье, кристалл в подвале, кольцо на пальце, дворецкий из спецназа и персональный боевой кабан по имени Тимофей, который гоняет грибников по лесу. Жизнь, определённо, имела чувство юмора. Мрачное, специфическое, местами людоедское, но чувство юмора.
У ворот, видимых от крыльца через длинную каменную дорогу и аллею деревьев, уже стояла машина. Чёрный Mercedes, длинный, тяжёлый, с хромированными деталями, которые ловили предвечернее солнце и бросали блики на каменные столбы ворот. Maybach. Я узнал модель по силуэту — в прошлой жизни такие машины привозили людей, которых я допрашивал, и увозили людей, которые меня допрашивали. Машина для тех, кто не считает деньги, но очень внимательно считает впечатление, которое производит.
И она стояла здесь явно дольше пяти минут. С момента звонка до выхода на крыльцо прошло минут семь, может, восемь, если считать подъём из подвала, разговор с Яковом, коридор и лестницу. Пять минут, которые назвала Карлова, — это не время прибытия. Это время, оставшееся до моего выхода, и она его рассчитала с точностью, от которой становилось не по себе. Машина приехала раньше. Намного раньше. Возможно, сразу после Жениной восьмёрки.
Ворота были открыты. Женя закрывал их, когда уезжал, я это помнил, потому что слышал скрип петель из окна кабинета. Значит, водитель открыл сам. Я посмотрел на ворота, тяжёлые, кованые, с засовом, который нужно сдвигать руками, покрытым ржавчиной и отслоившейся краской. Чтобы открыть такой, нужно приложить силу, и руки после этого будут в ржавчине и масле.
Я запомнил эту деталь и решил проверить руки водителя, когда подойду к машине.
И ещё одно. Камеры. Я не видел камер наблюдения ни на воротах, ни на подъезде, ни на фасаде дома. Кабинет отца наверху имел четыре монитора, подключённых к системе, но я до сих пор не проверил, куда именно смотрят камеры и работают ли они вообще. Паранойя из прошлого мира, которую я считал своим главным недостатком, сейчас подсказывала, что первое, что я сделаю при возвращении, разберусь с системой наблюдения. Каждый вход, каждый подъезд, периметр. Кто может войти, когда, как. Если Карлова прислала машину, которая проехала через мою территорию без моего ведома, значит, это может сделать любой. Непорядок.
Я обернулся к Якову, стоявшему в дверях, прямому, аккуратному, с руками, сложенными за спиной, — силуэт на фоне тёплого света прихожей.
— Я вернусь в ближайшие дни. Подготовьте список по персоналу и бюджету. И разберитесь, пожалуйста, с камерами, мне нужно знать, что работает, что нет, и куда нужно добавить. — Я помедлил, подбирая слова. — И, Яков. Спасибо. За дом. За кабинет. За кристалл. За всё, что вы делали эти десять лет.
Яков выпрямился. Едва заметно, на сантиметр, но я поймал это движение, потому что за сегодняшний день научился читать этого человека по миллиметрам. Спина стала прямее, подбородок чуть поднялся, и в выцветших глазах мелькнуло что-то, что он быстро спрятал обратно за привычную военную выдержку. Дар, усиленный кристаллом, считал это «что-то» без моего разрешения и вытащил на поверхность облегчение, тяжёлое, многолетнее, похожее на камень, который наконец сняли с груди. Яков десять лет ждал, что кто-то скажет ему «спасибо», и десять лет был уверен, что не дождётся. И сейчас внутри него ломалась стена, которую он выстроил между собой и надеждой, ломалась тихо, аккуратно, по-военному, без внешних проявлений, но я это чувствовал, и от этого ощущения перехватило горло.
— Служу роду Крайоновых, — сказал он тихо. — Всегда служил. Буду служить.
Я кивнул, развернулся и пошёл к воротам. Чешир на плече устроился поудобнее, обвил хвост вокруг шеи и замолк, и его невесомое тепло на загривке было единственным, что связывало меня с подземельем, оставшимся за закрытой стеной, за банкой с грунтовкой, под восемью метрами камня и земли.
Водитель стоял у задней двери. Крепкий, молчаливый, с короткой стрижкой и ровной спиной — типаж, который я опознавал мгновенно, бывший силовик из охраны, может, действующий. Открыл дверь, кивнул. Я скользнул взглядом по его рукам и отметил, что они чистые, ни ржавчины, ни масла, ни грязи. На правой — тонкие водительские перчатки из мягкой тёмной кожи. Перчатки объясняли чистоту рук, но сам факт, что человек надевает перчатки, чтобы открыть чужие ворота, говорил о привычке. Профессиональной привычке не оставлять следов.
