Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

выстроенных по высоте, на подоконнике оставался ровным счётом один лишь падающий свет. Этот кабинет выглядел так, будто его хозяйка вычистила из жизни всё декоративное и оставила только инструменты. Массивный стол тёмного дерева стоял у окна, и свет падал на него так, что сидящий за ним человек оказывался чуть подсвечен, оставляя вошедшего гостя в полутени. Я в первый визит оценил этот приём — классика допросных комнат, только в княжеском исполнении.

Виктория Евгеньевна сидела за столом, чуть откинувшись в кресле, и смотрела на меня с выражением, которое можно было бы назвать приветливым, если бы не глаза. Глаза у неё были рабочие — оценивающие, фиксирующие, спокойные, тёмно-серые, с той особой прозрачностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на мир через призму расчёта. Женщина лет сорока пяти, подтянутая, с прямой спиной и руками, лежащими на столе так, будто она позировала для портрета, который потом повесят в том самом коридоре рядом с офицером со шрамом. Волосы убраны назад, тёмные, с едва заметной проседью на висках, которую она, в отличие от большинства женщин её круга, закрашивать явно считала ненужным. Костюм — тёмный, приталенный, без украшений, если не считать единственную брошь на лацкане, маленькую, серебряную, в форме герба Карловых. Я определил её ещё в первую встречу как человека, способного обсуждать криминал с той же интонацией, что и меню на ужин, и с тех пор мнение своё менять не стал.

— Крайонов, — сказала она. — Садись.

Я сел в кресло напротив стола, ощутив, как мягкая обивка приняла мой вес с той идеально рассчитанной упругостью, которая говорила о ручной работе и цене, превышающей мою месячную ренту. Кресло было удобным — ровно настолько, чтобы гость чувствовал себя принятым, но спинка держала прямо, не давая расслабиться и откинуться. Мелочь, дизайнерское решение, но я оценил замысел: в этом кресле ты сидишь собранно, внимательно, готовый к разговору. Ни один гость княжны Карловой не засыпал на этой обивке.

— Давай сначала закроем прошлое дело, — сказала Виктория Евгеньевна, и пальцы её правой руки легли на папку, лежавшую перед ней. — Склады.

Я кивнул. Дело со складами тянулось с моего второго контракта у Карловых — банда, которая грабила их логистическую сеть. Я нашёл налётчиков, вычислил схему, передал данные. Имя рода, который стоял за ними, — отдельная история, и этот кусок я закрыть до конца не смог. Похищение вмешалось раньше, чем я добрался до верхушки.

— Налётчиков ты нашёл, — продолжила она, не открывая папку. — Схему раскрыл. Имя рода — нет.

Я принял это как констатацию — факт лёг на стол ровно и сухо, с точностью бухгалтерской записи, в которой каждая цифра на своём месте.

— Имя рода — нет, — подтвердил я. — Не успел.

— Знаю, — сказала она. — Я в курсе, что с тобой произошло. Виталий Сергеевич тебя искал, когда ты пропал. Мои люди подключились к поискам, связались с Канцелярией, проверили несколько зацепок. Результата это, к сожалению, не дало, но усилия были.

Она произнесла «к сожалению» тем тоном, которым люди её уровня выражают максимум сочувствия — коротко, без надрыва, с пониманием, что на сочувствии далеко не уедешь.

— Изначально я планировала выплатить тебе миллион, — продолжила Виктория Евгеньевна. — Контракт был на два с половиной за полное закрытие, имя рода включено. Ты выполнил большую часть, но ключевую деталь не довёл.

Пауза. Короткая, контролируемая. Я молчал, потому что торговаться с княжной Карловой — занятие примерно такого же уровня целесообразности, как объяснять кабану Тимошке правила дорожного движения.

— Но учитывая обстоятельства, — она чуть наклонила голову, и в этом наклоне мелькнуло что-то, похожее на уважение, — полтора миллиона. За работу, за риск и за то, что ты вернулся в рабочее состояние быстрее, чем я ожидала.

Полтора миллиона. Цифра повисла в воздухе, и я, стараясь не менять выражение лица, мысленно раскрутил калькулятор, который в голове бывшего капитана ФСБ включался автоматически при любой финансовой информации. Содержание поместья — сто пятьдесят тысяч в месяц, это тот минимум, который Яков вытягивал из бюджета последние десять лет, обходясь без половины того, что нормальное поместье требует по умолчанию. Отцовский бюджет был рассчитан на двенадцать лет, десять прошло, оставалось два — примерно три с половиной миллиона, если Яков продолжит экономить. Полтора миллиона от Карловой добавляли к этой сумме ещё десять месяцев жизни, и я ощутил, как где-то глубоко внутри, в той зоне, которую я обычно игнорировал, отпустило напряжение, жившее там так давно, что я перестал его замечать. Деньги закрывали дыру, образовавшуюся после моего возвращения из подвала с кристаллом, когда масштаб ответственности за поместье, за Якова, за весь дом обрушился на меня вместе с титулом главы рода.

— Благодарю, — сказал я. — Это справедливо.

— Это практично, — поправила она. — Справедливость — категория для судей. Я предпочитаю эффективность.

Виктория Евгеньевна откинулась в кресле, и взгляд её чуть сместился — с моего лица на что-то за моим плечом, на секунду сверяясь с мыслью, которую она держала про запас.

— Из тех людей, которых скрутили по твоей наводке, — сказала она, — информации удалось получить немного. Они работали через посредников, контакт с заказчиком был в одну сторону, денежный след обрывался на третьем звене.

— Мне обещали с ними пообщаться, — сказал я. — Я рассчитывал на это после возвращения.

Княжна посмотрела на меня прямо, и в её взгляде я прочитал только одно — ту самую ровную, рабочую констатацию, к которой уже привыкал за время нашего знакомства. Взгляд человека, который давно перестал тратить эмоции на вещи, изменить которые нельзя.

— К сожалению, Крайонов, тебе уже не с кем будет общаться.

Я почувствовал, как фраза легла в тишину кабинета и осталась там лежать — тяжёлая, гладкая, без единого острого угла.

Я не стал уточнять, уточнять было незачем — формулировка была достаточно прозрачной, чтобы понять всё, и достаточно обтекаемой, чтобы ни к чему не обязывать. Люди, которых скрутили по моей наводке, перестали существовать в качестве собеседников. Как именно это произошло — в камере, при конвоировании, при «попытке к бегству», которая всегда заканчивается одинаково, или просто в тишине какого-нибудь подвала, где нет камер и нет свидетелей, — княжна уточнять считала ненужным, и я спрашивать тоже.

Внутри меня шевельнулось привычное, въевшееся в кости ощущение из прошлой жизни — когда свидетели исчезают до допроса, кто-то наверху решил, что живой язык опаснее мёртвого тела. Я сталкивался с этим десятки раз в прежнем мире, в длинных коридорах следственных управлений, где папки с делами становились тоньше после каждой пересменки, а ключевые фамилии вычёркивались из протоколов