Кухарка для дракона - Ада Нэрис
А потом из-за скалы поднялся он весь.
Дракон.
Элла стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный камень подоконника так, что побелели костяшки, и смотрела, как существо, рождённое, казалось, в самом начале мира, расправляет свои крылья в полную мощь. Он был огромен. Не просто большой, а именно огромен — той особой, пугающей огромностью, когда перестаёшь верить своим глазам, потому что разум отказывается вмещать в себя такие масштабы. Его тело, тёмное, почти чёрное в тенях, вдруг вспыхивало там, куда падал лунный свет, и тогда становилось видно, что чешуя его — не просто тьма. Она отливала расплавленным золотом, глубокой, густой синью, как ночное небо перед самой грозой, и редкими, острыми вспышками багрянца, будто в глубине каждой чешуйки тлел крошечный, давно уснувший вулкан.
Голова его была огромной, увенчанной изогнутыми рогами, которые вились назад, как корона из чёрного обсидиана. Пасть была закрыта, но из ноздрей, когда он поворачивал голову, вырывались тонкие струйки пара, мгновенно таявшие в ледяном воздухе. И глаза. Два жёлтых огня, два солнца, горящих ровным, немигающим светом в глубине черепа. Они не были злыми. Они не были добрыми. Они были просто… глазами. Глазами существа, которое видело рождение и смерть гор, которое считало время не годами, а эпохами.
Дракон кружил над пропастью. Его движения были плавными, текучими, невероятными для такой туши. Каждый взмах крыльев рождал тот самый низкий, вибрирующий звук, который разбудил её. Теперь она знала, что это. Это не был рёв, не был крик. Это был зов. Глубокий, грудной, идущий из самой груди, полный такой древней, нечеловеческой тоски, что у Эллы сжалось сердце.
Он звал кого-то. Или что-то. Он искал. Он метался в этом серебряном, холодном свете, описывая круги над бездной, и каждый круг был всё шире, всё отчаяннее, и каждый звук, вырывавшийся из его груди, был всё пронзительнее. Он не нападал. Не угрожал. Он просто летал, и его полёт был полным такой безысходной, одинокой тревоги, что у Эллы защипало в глазах.
Страх, который сжимал её горло ещё минуту назад, вдруг отпустил. Не потому, что она перестала бояться — разумом она понимала, что одно движение этой гигантской лапы, одна струя пламени, и от неё, от замка, от скалы не останется ничего. Но страх отступил перед чем-то другим. Перед благоговением. Перед тем почти священным трепетом, который охватывает человека, когда он видит нечто, бесконечно его превосходящее, но не враждебное ему.
Она смотрела на это существо, на этого дракона, и вдруг, впервые за всё время, она поняла Арриона. Не его мысли, не его тайны. А его одиночество. То, что заставляло его сидеть часами в библиотеке, уткнувшись в древние фолианты. То, что делало его голос таким плоским и лишённым эмоций. То, что гнало его сейчас в это ледяное, пустое небо, заставляло метаться и звать в никуда.
Он был один. Совершенно, абсолютно один в этом мире. Существо, которому не с кем было говорить на его языке, не с кем делить ночное небо, не к кому обратить свой зов, который никто, кроме гор и ветра, не мог услышать и понять.
Элла прижалась лбом к холодному стеклу, и её дыхание затуманило прозрачную поверхность. Дракон сделал очередной круг, и на миг ей показалось, что его жёлтые глаза взглянули прямо на неё, на эту крошечную точку за огромным окном, на эту пылинку, затерявшуюся в его каменном доме. Взгляд длился секунду, не больше. Но в эту секунду Элла почувствовала то, что не могла бы объяснить словами. Она почувствовала его. Его тревогу, его тоску, его бесконечное, вселенское одиночество, разлитое в этом низком, вибрирующем зове.
И ей захотелось сделать что-то. Что угодно. Протянуть руку, крикнуть, открыть окно и выйти к нему навстречу, чтобы просто быть рядом. Чтобы он знал — здесь, в его доме, есть кто-то, кто не спит, кто слышит его, кто не боится.
Но она не могла. Она была просто человеком. А он был драконом. И пропасть между ними была шире и глубже, чем та бездна, над которой он сейчас кружил.
Дракон сделал последний круг, самый широкий, и его силуэт начал медленно снижаться, уходя за гребень скалы, туда, откуда появился. Его зов затихал, становился тише, глуше, пока не растворился в шуме ветра и в молчании гор. И когда последний отзвук умер в ушах Эллы, замок снова стал просто замком — холодным, каменным, безмолвным. Только вибрация, пронизывавшая всё вокруг, постепенно угасала, как затихает дрожь струны после того, как музыкант убрал руку.
Элла стояла у окна, глядя на пустое небо, на луну, на звёзды, которые снова стали просто звёздами. В груди у неё что-то болело. Не физически, а той особой болью, когда сердце отзывается на чужую боль, на чужое одиночество. Она думала о том, что увидела. О том, кто он на самом деле. Не хозяин. Не дракон. Не чудовище. А существо, которому не с кем разделить небо.
И когда она наконец оторвалась от окна и побрела обратно в свою каморку, в её голове уже зарождалась мысль. Смутная, почти бесформенная, но настойчивая. Утром он вернётся. Утром он будет сидеть за своим столом, мрачный и раздражённый, и делать вид, что ничего не случилось. И тогда она сделает то единственное, что умеет. То, чем может ответить на его безмолвный зов.
Утро пришло серое, тяжёлое, будто нехотя. Свет, просачивающийся сквозь узкие окна, был тусклым, безжизненным, и в этом свете замок казался ещё более мрачным, чем обычно. Элла поднялась рано, почти не спав после ночного зрелища, но чувствовала она себя не усталой, а странно собранной, будто внутри неё натянулась тонкая, но прочная струна.
Она вышла в зал и увидела Арриона.
Он сидел в том же кресле, где всегда читал по вечерам, но сейчас в руках у него не было книги. Он просто сидел, уставившись в пустой камин невидящим взглядом. Лицо его было мрачнее тучи — не злым, нет, а именно замкнутым, отгороженным от всего мира невидимой стеной. Казалось, он ушёл куда-то глубоко внутрь себя и запер там все двери. Его плечи были напряжены, пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки. Воздух вокруг него,
