Кухарка для дракона - Ада Нэрис
— Вам мука нужна? И масло? Я могу… у меня есть.
Элла обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина, чуть старше неё, с тёмными, растрёпанными ветром волосами и открытым, обветренным лицом. На нём был грубый, залатанный полушубок, в руках он держал пустую тележку. В его глазах, серых, как зимнее небо, не было страха. Было настороженное, но живое любопытство. И ещё что-то, похожее на вызов, брошенный самому себе.
— Калеб, — коротко представился он и улыбнулся краешком губ. — А вам, видать, совсем туго, раз вы к Скайлгарду прибились. Пойдёмте, у меня телега во дворе. И не смотрите вы так — не съем. Я, в отличие от вашего хозяина, людей не кусаю. Вроде бы.
Он повёл её не в лавку, а через узкий проулок, мимо покосившегося плетня, за которым тоскливо блеяла невидимая коза, к небольшому, крытому тёсом двору. Здесь, под навесом, стояла телега — обычная крестьянская телега, с высокими бортами и тяжёлыми, окованными железом колёсами, в которых засохла серая, осенняя грязь. Рядом, в загородке, перебирал копытами крупный, лохматый конь, пахнущий сеном и здоровым, живым потом. Этот запах, такой простой и земной, вдруг резанул Эллу по сердцу — слишком резким контрастом с сухим, стерильным холодом замка.
Калеб легко, привычно откинул борт телеги и начал доставать припасы: мешок муки, плотный, набитый до отказа, у которого сразу проступили белые пятна на ткани; небольшой бочонок, из нутра которого доносилось тихое, маслянистое бульканье; свёрток сушёных яблок, тонко нарезанных кольцами и пересыпанных корицей; глиняный горшок с мёдом — густым, тёмным, пахнущим вереском и дальней, нездешней осенью.
— Масло коровье, — приговаривал он, выкладывая товар на край телеги. — Сбитое на прошлой неделе, свежее. Крупа ячменная, промытая, без сора. Соль у меня своя, но её вы, поди, и в замке добываете, у вас там, говорят, всякое водится… — Он на мгновение запнулся, бросил на неё быстрый, изучающий взгляд и продолжил, чуть тише: — А вот мёд берите. У нас пасека старая, дедовская. С такой горы, как ваша, любая зима слаще покажется.
Элла смотрела на разложенное богатство, не веря своим глазам. Это было больше, чем она смела надеяться. Больше и лучше, чем в любой лавке, куда она заходила прежде. Она полезла в карман за деньгами, но Калеб вдруг накрыл её руку своей — грубой, в мелких трещинках от ветра и работы, но неожиданно тёплой.
— Погодите, — сказал он, и в его голосе исчезла та нарочитая, немного развязная бодрость, с которой он только что расхваливал товар. — Деньги — потом. Сначала скажите: правда, что вы там живёте? В Скайлгарде?
Он не отводил взгляда. В его серых глазах не было ни насмешки, ни осуждения — только жадное, почти детское любопытство, смешанное с тем самым настороженным страхом, который она видела у всех здесь, но приправленное чем-то ещё. Упрямством. Желанием понять.
— Правда, — ответила Элла и не отвела глаз. Его рука всё ещё лежала на её запястье, тяжёлая, живая, но она не вырывалась. Это прикосновение было странным — слишком человеческим, слишком нормальным после дней, проведённых в обществе существа, которое даже не дышало, как люди.
— И как он? — спросил Калеб, понижая голос до шёпота. — Дракон этот? Правда, что он по ночам летает над горами и выжигает целые деревни, которые ему не заплатят? Что он пьёт кровь младенцев, чтобы сохранять человеческий облик? Что у него в подвалах — горы золота, награбленного тысячу лет назад, и он сидит на них, как старый пёс на кости, и никому не даёт даже смотреть в ту сторону?
Элла слушала этот поток суеверий, и в груди у неё закипало что-то странное, незнакомое. Не гнев даже — обида. Острая, несправедливая обида за того, кто никогда не просил её защищать его. За молчаливого, странного, нечеловеческого учёного, который жил в своих звёздных картах и магических схемах, который морщился от яркого света и говорил рублеными фразами, который вчера вечером пил её чай, держа кружку в обеих руках, как замерзший ребёнок.
— Неправда, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ничего этого нет. Ни выжженных деревень, ни крови, ни золота.
Калеб прищурился, не веря.
— А что есть? Только не говорите, что вы ходите туда просто прислуживать. Зачем тогда дракону прислуга? Он же может одним словом любое желание исполнить, любое блюдо из воздуха создать.
— Не может, — отрезала Элла, чувствуя, как горячая волна поднимается откуда-то из груди. — Или может, но не хочет. Он… он другой. Он не интересуется ни властью, ни богатством. Он сидит в своей библиотеке, читает книги про звёзды и камни, и пишет какие-то вычисления. У него там пыли — на сотню лет. А печь на кухне — капризная, хуже любой деревенской. И ест он… — она запнулась, понимая, что едва не выдала тайну драконьего метаболизма. — Ест он простую еду. Которую я готовлю.
Калеб смотрел на неё во все глаза. Его рука наконец соскользнула с её запястья, и он отступил на шаг, окидывая её новым, оценивающим взглядом.
— Вы его защищаете, — сказал он не как вопрос, а как утверждение. И в его голосе прорезалось странное, неожиданное уважение. — Вот так просто. Без страха.
Элла промолчала. Она и сама не знала, когда это началось. Когда она перестала бояться. Или, может быть, страх никуда не делся, а просто переплавился во что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия.
— Он не зверь, — наконец сказала она, медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Он… учёный. Очень старый учёный. Со сложным характером. И ему… — она запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле, слишком личные, слишком откровенные для этого холодного утра. — Ему одиноко там, наверху. Одному среди книг.
Калеб долго молчал. Потом, не говоря ни слова, принялся укладывать припасы обратно в телегу — аккуратно, бережно, будто это были не просто продукты, а нечто большее.
— Цена, — сказал он наконец, назвав сумму, которая была даже ниже рыночной. — И берите ещё яиц. У меня куры несутся даже зимой, в сарае тепло.
Он протянул ей корзину, на дне которой покоились десятка два крупных, ещё тёплых яиц, присыпанных сеном. Их руки снова встретились на ручке, и Калеб задержал её взгляд.
— Знаете, — сказал он тихо,
