Кухарка для дракона - Ада Нэрис
— Доброе утро, — тихо сказала Элла, подходя ближе.
Аррион дёрнул головой, будто её голос вырвал его из глубокого забытья. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде не было ни тепла, ни узнавания. Только раздражение, острое, как лезвие ножа.
— Еда на кухне, — коротко бросил он и снова уставился в камин.
Элла замерла. Она видела, что сегодняшний день не будет похож на предыдущие. Она подошла к маленькому столику рядом с креслом, где всегда оставляла завтрак. Тарелка стояла нетронутой. Хлеб, который она испекла вчера, даже не надкушен. Мясо, тонко нарезанное, заветрилось по краям. Всё было холодным, мёртвым, ненужным.
Она посмотрела на Арриона. Он сидел всё в той же позе, и напряжение, исходящее от него, было почти физически ощутимым. Его дыхание было неровным, прерывистым, будто он всё ещё летал там, в ночном небе, и никак не мог приземлиться до конца.
Элла могла бы уйти. Могла бы оставить его в покое, как он, видимо, и хотел. Могла бы заняться своими делами, уборкой, готовкой, и просто переждать эту бурю, как пережидают непогоду, забившись в угол. Так было бы безопаснее. Так было бы правильнее по всем правилам отношений между слугой и хозяином.
Но она не ушла.
Вместо этого она молча развернулась и направилась на кухню. Не за завтраком — за тем, что было нужно на самом деле.
На кухне было прохладно и тихо. Магическая печь спала, едва тлея углями. Элла подошла к полке, где в глиняных горшочках хранились травы, привезённые ею из таверны ещё в тот первый, отчаянный день. Она берегла их, как память о прошлой жизни, и теперь пришло время им сослужить свою службу.
Она достала чистый глиняный чайник — не тот, огромный, для похлёбки, а маленький, пузатенький, с узким горлышком, который нашла в дальнем углу кладовой и сразу полюбила. Ополоснула его горячей водой из магического крана, давая стенкам прогреться. Потом поставила рядом с собой все горшочки.
Сначала она взяла мелиссу. Сухие, сморщенные листочки пахли лимоном и лёгкой, свежей грустью. Она отщипнула небольшую щепоть — примерно половину того, что могла бы уместиться в столовой ложке. Положила на дно чайника.
Потом ромашку. Маленькие, похожие на солнышки, цветочки, высушенные и хрупкие. От них шёл тёплый, чуть сладковатый, уютный запах детства и спокойных вечеров. Она взяла столько же, сколько и мелиссы, и отправила следом.
Затем мята. Совсем чуть-чуть, несколько сухих листочков, которые при растирании пальцами давали острый, бодрящий, холодящий аромат. Мята была для ясности, чтобы мысли перестали метаться и успокоились. Она добавила её совсем немного, треть от того, что положила других трав, чтобы не перебить, а лишь подчеркнуть.
И, помедлив мгновение, она достала последний пучок — зверобой. Маленькие, тёмные веточки с едва уловимым, горьковатым, терпким запахом. Бабушка когда-то давно говорила ей: «Зверобой, милая, от ста печалей. Когда тоска гложет, когда сердце ноет — завари щепотку, и полегчает». Она отломила крошечную веточку, самую малость, и добавила к остальным травам. Не для тела — для души.
Все травы перемешались на дне чайника, издавая сложный, многоголосый аромат, в котором слышалось и успокоение, и тепло, и надежда.
Элла подошла к печи, мысленно попросила её дать огонь, и поставила на круг небольшой ковшик с чистой водой. Вода нагревалась быстро — магия не давала ей закипеть слишком бурно, удерживая ровную, нужную температуру. Элла следила за поверхностью: когда на дне начали подниматься первые, мелкие пузырьки, а вода стала мутно-белой от пара, она сняла ковшик.
Не кипяток. Нет. Для трав нужна вода, которая уже вскипела, но успела чуть остыть, чтобы не убить нежные листья, а мягко раскрыть их, заставить отдать всё тепло и силу, не сжигая. Она подождала минуту, считая про себя, пока пар перестал быть обжигающе-горячим, и только тогда тонкой струйкой залила травы в чайнике до самого верха.
Чайник ответил тихим, глубоким вздохом. Травы, встретившись с водой, ожили. Они закружились в мутной толще, раскрываясь, отдавая свой цвет, свой запах, свою душу. Чайник нагрелся, и Элла прижала его ладони к тёплым бокам, чувствуя, как тепло перетекает в неё, успокаивая её собственное сердце.
Она дала настояться. Три минуты. Ровно столько, сколько нужно, чтобы вода впитала в себя всё лучшее, но не начала горчить. Три минуты тишины, в которой она стояла, глядя, как пар поднимается над носиком тонкой, дрожащей струйкой.
Потом она взяла тяжёлую кружку из чёрного металла. Ту самую, что не боялась ни огня, ни холода, ту, из которой Аррион пил всегда. Поставила на поднос. Медленно, через маленькое ситечко, перелила чай. Жидкость была золотисто-янтарной, прозрачной, с лёгким, чуть зеленоватым оттенком. От неё поднимался пар, не резкий, не навязчивый, а мягкий, обволакивающий, пахнущий лугом, летом, домом.
Она поставила кружку на поднос и понесла в зал.
Аррион сидел всё там же. Ничего не изменилось — те же напряжённые плечи, тот же пустой взгляд в никуда. Он даже не повернул головы на звук её шагов. Элла подошла, поставила поднос на край столика рядом с нетронутым завтраком. Взяла кружку в руки — она была горячей, приятно горячей, греющей ладони сквозь ткань. Протянула ему.
Он не взял. Даже не посмотрел.
— Я не голоден, — сказал он, и в его голосе звенела сталь.
— Это не от голода, — тихо ответила Элла, не убирая руки. — Это… чтобы согреться изнутри.
Она помолчала, глядя на его профиль, на жёсткую линию скулы, на золотой глаз, в котором сейчас не было ни блеска, ни жизни.
— Вы летали ночью, — сказала она так же тихо, без вопроса, просто констатируя факт. — Воздух там, наверху, холодный. И одинокий. Выпейте. Станет легче.
Аррион замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде было что-то новое — не раздражение, не злость. Настороженность? Изумление? Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она вдруг перестала быть просто кухаркой, просто прислугой, просто человеком, который должен бояться и подчиняться.
Он посмотрел на кружку. На пар, поднимающийся над ней тонкой, дрожащей струйкой. На её руки, держащие тяжёлый металл. И, после долгой, очень долгой паузы, он протянул свою руку и взял кружку.
Их пальцы на миг соприкоснулись. Его были холодными, слишком холодными для живого существа. Он поднёс кружку к лицу, вдохнул пар. В его глазах мелькнуло что-то — узнавание? воспоминание? Потом он сделал первый глоток.
Маленький,
