Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс
– А что, если и нет?! – парировал он, уже сердясь. – Будут другие места, другие возможности!
– Возможности, которые могут нас прикончить!
Парень поднялся с дивана и подошел к ней.
– Да ты что, Пам, еще не поняла? Мы уже мертвы!
– Джимбо. Хватит, – забормотала она.
– Хватит чего? Говорить тебе то, что ты и так в глубине души знаешь? Той девочке, которую я встретил много лет назад, мало было просто существовать. Она знала, что это нельзя назвать жизнью.
– Я уже не ребенок, и ты тоже!
– Дерьмовый аргумент!
Рыдая, Пам ударила копытом по корзине с картошкой и луком, и все овощи разлетелись. Джимбо тихо, зло рассмеялся и подошел к камину, встав спиной к огню.
– Ломай что хочешь, Пам, – сказал он, успокаиваясь. – Иди спать, раз тебе хочется. Встань затемно и обчисти пару домов. Потом найди другую таверну, где будешь работать под началом очередного идиота. После смены – иди спать, вставай затемно и снова обчищай дома. И так снова и снова, день за днем, пока не состаришься и не умрешь по-настоящему. Продолжай ныть, продолжай жаловаться, продолжай ругать свою рутину и продолжай ничего не делать, чтобы ее изменить. А я ухожу. Сегодня. И я хочу, чтобы ты пошла со мной.
– Ты безрассуден, Джимбо, но не настолько.
– Нет большего безрассудства, чем сгубить свою собственную жизнь. – Он отвел глаза от пламени и уставился на Пам. – И уж тем более из-за такой глупости, как страх. Пойдем со мной.
Пам повернулась к нему спиной и молча стала собирать раскиданные по полу картошку и лук. Закончив, отхлебнула холодного молока и поднялась в свою спальню.
– Поговорим завтра, – сказала она перед тем, как закрыть дверь.
– Завтра меня здесь не будет, – заверил Джимбо.
– Поговорим завтра.
Ответа не последовало.
Она забыла о своем драгоценном ночном ритуале красоты и ухода. Проигнорировала очищающие средства для лица, цветочное мыло для тела, розовую краску для волос и увлажняющие крема для кожи и копыт, ждавшие ее у умывальника. Она направилась прямо в кровать. Пам не сомневалась, что не сомкнет глаз, но день выдался тяжелым, и тело требовало заслуженного отдыха. Вскоре она крепко заснула.
Этой ночью она спала ужасно: задыхалась, дрожала, потела, словно в душной темнице мутных снов.
Однако самый страшный кошмар ждал ее наяву – тихо и терпеливо ждал, пока она проснется.
Лучи солнца положили конец ее неспокойному сну, пробиваясь сквозь тонкую кожу век и заставляя приоткрыть глаза.
Утренний свет ослепил ее.
Она снова закрыла глаза и накрыла голову простынями и одеялами, пытаясь оградиться от любого света.
«Свет?»
Пам обычно начинала утро, когда солнце еще спало; ее рабочий день стартовал под луной, когда ее тянуло к искусству воровства, а позже – на кухню таверны.
«Почему я еще в постели? Почему не проснулась раньше?»
«Вставай, Пам. Ты весь день загубишь!»
Внезапно ее охватила паника.
Кости, ткани, суставы и мышцы резко пробудились, и она спрыгнула с кровати, уже с копытами.
– Что случилось? – громко спросила она сама себя.
Тут воспоминания о вчерашнем вечере ударили ее, будто кнутом.
По загривку пробежал холодок.
Она вспомнила, как проклинала Алдрига, как сбежала из «Форхавелы» и забралась в «гнездо», заледеневшая изнутри, белая как молоко. Вспомнила и ссору с Джимбо.
– Джимбо?! – торопливо окликнула она дрожащим голосом.
Она неловко спустилась по лестнице, растрепанная, прошла в маленькую столовую – и не нашла там ни души. Огонь потух много часов назад, угли остыли.
– Джимбо! – крикнула она с отчаянием и страхом.
Заглянула в комнату друга – пусто.
– Джимбо! – завопила она снова.
Она металась по квартире, спотыкаясь обо все подряд, тревожась и боясь худшего, но все же убеждая себя: «Он здесь. Если не сейчас, то вернется позже. Он всегда возвращается; всегда, всегда, всегда. Наверное, ушел продавать что-то или делать тату – денег-то в обрез. Он знает, как я переживаю из-за денег, вот и отправился в Улей, чтобы подзаработать».
На очередном круге по квартире она поймала свое отражение в зеркале у входа.
– Сделай то же самое, идиотка! – приказала себе. – Иди и найди легальную работу, чтобы платить за квартиру, дура! Какая же ты дура!
Дрожа и всхлипывая – сама не зная почему, – она вдруг рассмеялась.
– Ладно, сегодняшние дома ты уже профукала – на таком солнце тебя заметят, а видеть тебя не должны, – пропела она. – Но ничего! Сегодня день улыбается тебе, Пам. Сегодня ты принарядишься, обойдешь лучшие рестораны и таверны города и найдешь идеальную законную работу. Идеальную! И законную.
Пам надела лучшую одежду, собрала белые волосы в тугую косу, оставив две розовые пряди обрамить лицо. Нарумянила щеки и нос, накрасила блеском губы и – бодрая и довольная – приготовилась победить этот день во имя будущего, не только своего, но и Джимбо. «У нас получится. Мы выберемся».
Она прыжками направилась к двери. И тут увидела записку – пожелтевший листок, приколотый двузубой вилкой к деревянной панели. Холодок в затылке превратился в ледяную бурю.
«Для Пам:
Как я сказал тебе прошлой ночью, я ушел.
Скоро ты получишь известие о моем отъезде, так что убедишься – я ушел, чтобы не возвращаться. Я бы попросил тебя не сердиться, но это бесполезно. Ты такая же упрямая, как я, а то и больше.
Ты отлично знаешь, что я годами угасал здесь и отказываюсь потухнуть совсем. Я не собираюсь тратить свою жизнь впустую, и тебе не стоит тратить впустую свою. Тебе есть что предложить миру – нам обоим есть что предложить. Было бы жаль, чтобы все, чего мы желаем и что носим внутри, умерло в этих тесных стенах. Это была бы трагедия.
Ты знаешь, куда я ушел, но на случай, если ты забыла, я нарисовал тебе карту на обороте. Надеюсь, ты узнаешь ее – оригинал мы украли у трубадура, помнишь? Благодаря ему мы узнали ту легенду. Я знаю, ты помнишь.
Ты моя единственная семья, Пам, и хотя мы никогда не говорили этого вслух, я люблю тебя.
Надеюсь, ты дашь волю той силе, что уже есть в тебе, и решишься пойти за мной. Помни: страх – это всего лишь балласт. Страх – это дерьмо.
Теперь выбор за тобой.
Даже если я и попытаюсь, ничего не будет прежним без тебя.
Жду тебя там, вовне.
Дж.»
6. Последнее великое ограбление
Джимбо решил идти налегке – так практичнее.
Взял только самое
