Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Иллидан посмотрел на неё — на её старое, мудрое лицо, освещённое мерцающим сиянием дерева.
— Даже если это ужасно?
— Особенно если это ужасно. — В её голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — Ужасное — это то, что нужно видеть. То, от чего нельзя отворачиваться. Идём.
Она отпустила его плечо и двинулась к дереву, раздвигая светящиеся нити, как занавес.
Грум, который всё это время сидел поодаль и смотрел на дерево с выражением вежливого недоумения на морде, встал и потрусил следом. Его полуслепые глаза почти ничего не могли различить в мерцающем свете, но он явно не собирался оставаться один в темноте.
— Он не может… — начал Иллидан.
— Он может остаться здесь, — сказала Цахик, не оборачиваясь. — Смотреть. Ждать. Это ему не повредит. А тебе, может быть, будет спокойнее знать, что он рядом.
Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «ещё бы мне это повредило», и улёгся у корней дерева, положив голову на передние лапы. Его поза говорила яснее слов: «Я буду здесь, когда вы закончите свои странные дела. Не торопитесь».
Они сели у основания дерева, на том же корне, где Иллидан сидел во время своих медитаций с Цахик.
Корень был тёплым — не от солнца, которое давно зашло, а от чего-то внутреннего, от той же энергии, что пульсировала в светящихся нитях. Кора под ладонями была гладкой, отполированной прикосновениями бесчисленных паломников, которые приходили сюда до них.
Светящиеся нити касались их лиц, плеч, рук — лёгкие, почти невесомые прикосновения, как пальцы любопытного ребёнка. Как будто дерево здоровалось с ними, узнавало, принимало.
— Сначала — успокоить разум, — сказала Цахик, и её голос принял тот особый, ритуальный оттенок, который Иллидан слышал от неё только в моменты связи с Эйвой. — Ты помнишь, как это делается. Мы делали это много раз.
Иллидан кивнул и закрыл глаза.
Дыхание замедлилось. Вдох — медленный, глубокий, наполняющий лёгкие до отказа. Выдох — ещё медленнее, отпускающий, освобождающий. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
С каждым циклом мысли отдалялись — не уничтожались, не исчезали, а отодвигались на периферию сознания. Ярость, которая сжигала его весь день, превратилась в далёкий гул. Страх перед тем, что предстояло, стал тихим шёпотом. Всё, что было важно минуту назад, растворялось в тишине.
Тело расслаблялось, мышца за мышцей, как будто кто-то развязывал узлы, которые он даже не замечал. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Руки, до этого сжатые в кулаки, раскрылись, ладонями вверх.
Он потянулся к своей цвату — живому органу на затылке, который был его связью с сетью, его антенной, его проводником в мир Эйвы. Ощутил её знакомую пульсацию — тихую, ритмичную, ожидающую.
Она была готова.
— Сейчас, — сказал он, открывая глаза. — Я соединюсь. И попробую показать. Не знаю, получится ли. Я никогда не делал этого раньше в таком объеме.
— Получится, — сказала Цахик с уверенностью, которой он не чувствовал. — Ты уже делал это раньше — получал от Эйвы. Впускал её в себя. Теперь ты отдашь. Проецируешь. Это та же связь, только в другую сторону.
Она достала свою собственную цвату из-под волос — длинную, тонкую, мерцающую в свете дерева собственным, слабым сиянием.
— Я буду с тобой. Буду видеть то, что покажешь. Буду свидетелем.
Иллидан кивнул. Его руки слегка дрожали, когда он протянул цвату к ближайшей нити дерева.
— Если я покажу что-то… слишком личное… — начал он.
— Переживу, — перебила Цахик. — Я же сказала.
Контакт. Мир взорвался. Нет — не взорвался. Расширился. Раскрылся. Границы его сознания, которые он привык считать стенами, оказались занавесками — и кто-то отдёрнул их одним движением.
То, что было узким, ограниченным — его тело, его разум, его восприятие — вдруг стало частью чего-то огромного, бесконечного, всеобъемлющего. Как будто он был каплей воды, которая упала в океан и вдруг осознала, что всегда была океаном, просто забыла об этом.
Эйва. Он чувствовал её — не как внешнюю силу, не как нечто отдельное от себя, а как среду, в которой существовал. Как рыба чувствует воду, не задумываясь о ней. Как птица чувствует воздух, не зная, что он есть. Она была везде — в деревьях, в земле, в воздухе, в каждой живой твари от мельчайшего насекомого до величайшего хищника. Она была связью между всеми ними, нитями, которые соединяли всё со всем.
И она знала, что он здесь. Её внимание — если это можно было назвать вниманием — коснулось его. Не агрессивно, не пытаясь поглотить, как в первый раз. Не требуя, не настаивая. Скорее — вопросительно. Любопытно. «Ты пришёл. Что ты принёс?»
Иллидан собрался с духом. Это было странное ощущение — собираться с духом, когда твой дух растворён в чём-то бесконечно большем, чем ты сам. Но какая-то часть его осталась отдельной, осталась им — и эта часть нашла в себе силы ответить.
«Смотри», — послал он. Не словами — Эйва не понимала слов. Образами, ощущениями, воспоминаниями. — «Смотри на то, что я видел. На то, что знаю. На то, что придёт».
И он начал показывать. Первым был Легион. Не абстрактная концепция «демонического вторжения», не слова «опасность» или «враг». Конкретные, прожитые воспоминания. Вкус пепла на языке. Запах горящей плоти. Звук криков — тысяч криков, сливающихся в один непрерывный вой отчаяния.
Небо, разрывающееся зелёным огнём. Портал, открывающийся в небесах — рана в самой ткани реальности, из которой хлещет что-то неправильное, что-то, чего не должно быть в этом мире. Корабли демонов, падающие на землю, как раскалённые камни, как метеориты из ночного кошмара. Каждый удар — взрыв, пламя, смерть.
Армии инферналов — каменные великаны, охваченные зелёным пламенем, марширующие по выжженной земле. Их шаги сотрясают землю. Их огонь пожирает всё, чего касается. За ними — только пепел и кости. Только молчание там, где были голоса.
Он показал Хиджал — Мировое Древо, горящее. Дерево, которое было старше, чем память, старше, чем история, старше, чем сами эльфы. Дерево, которое было символом их народа, их гордостью, их надеждой. Горящее. Его кора — чернеющая, трескающаяся. Его ветви — обугленные скелеты, протянутые к небу в немой мольбе. Его корни — извивающиеся от боли, пытающиеся уйти глубже в землю, но земля
