Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin

Иллидан остановился перед ней.

И ударил. Кулак врезался в солому с глухим хрустом. Манекен качнулся на своей раме, но устоял. Он ударил снова. И снова. И снова.

Каждый удар был выплеском ярости, которую он не мог показать на совете. Ярости на старейшин, которые предпочитали закрывать глаза на очевидное. На Олоэйктина, который выбрал лёгкий путь — путь бездействия, прикрытого словами о доверии к Эйве. На Тсу'мо, чья ненависть ослепляла его сильнее, чем слепота ослепляла Грума в младенчестве.

На самого себя — за то, что снова оказался в этой ситуации. За то, что снова не смог убедить. За то, что слова, которые должны были спасти, снова отскочили от стены непонимания, как стрелы от камня.

Манекен трещал под его ударами. Солома летела в стороны, ветви ломались, верёвки, скреплявшие конструкцию, лопались одна за другой. Иллидан не останавливался. Бил и бил, пока манекен не разлетелся на куски — голова откатилась к корням дерева, туловище разорвано пополам, руки-ветки сломаны и расщеплены, разбросаны по траве. Даже крепкая рама из железного дерева была расколота на несколько частей.

Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, глядя на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — синяя кровь на'ви запеклась на суставах. Боль была далёкой, приглушённой — адреналин всё ещё бурлил в крови. В линии его плеч читалось напряжение, которое не отпустило даже после того, как манекен был уничтожен. Это было напряжение того, кто хотел продолжать бить, но у кого закончились цели.

— Чувствуешь себя лучше?

Он обернулся.

Цахик стояла на краю поляны, опираясь на свой посох. Её лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Нет, — ответил Иллидан честно. Его голос был хриплым.

— Не думала, что будет лучше, — сказала Цахик спокойно. Она подошла ближе, осторожно переступая через обломки. — Ярость — как огонь. Она сжигает то, что под рукой, но не гасит того, что её породило.

— Они не послушали, — сказал он, и в этих простых словах было что-то надломленное. — Я показал им карту. Объяснил логику. И они посмотрели на меня… как на безумца.

— Ты ударил в скалу и удивляешься, что скала не сдвинулась, — сказала Цахик. — Твои слова были острыми, как осколки обсидиана. Они ранили слух, прежде чем успели достичь сердца.

— Я говорил, как умею, — пробормотал Иллидан.

— Я знаю. — Она кивнула. — Ты говорил как воин с воинами. Но они — не армия. Они — семьи. Матери, которые боятся за своих детей. Отцы, которые надеются, что их сыновьям не придётся сражаться. Старики, которые видели достаточно смертей. Ты дал им страх — и они отвернулись от него. Отвернулись от тебя.

Иллидан молчал. Она была права — и это делало её слова ещё более горькими.

— Тогда как мне говорить? — спросил он, и в его голосе была не ярость, а что-то более уязвимое. — Как донести правду до тех, кто не хочет её слышать?

Цахик смотрела на него долгим, оценивающим взглядом, как будто взвешивая его на невидимых весах.

— Твои слова, — сказала она наконец, — острые, как осколки, застряли во мне. Они не прошли мимо — они вонзились глубоко. Я видела твою уверенность. Ты знаешь. Ты действительно знаешь то, о чём говоришь. Я чувствую это.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Но знание в твоей голове — это одно. Знание, которое другие могут увидеть и почувствовать — это другое. Слова… слова — не всегда правильный путь. Иногда нужно показать. Дать почувствовать. Сделать далёкое — близким, абстрактное — реальным.

— Как?

Цахик помолчала ещё мгновение. Вечерний свет золотил её лицо.

— Покажи мне, — сказала она наконец. — Не словами. Покажи Эйве. Соединись с Нейралини, открой свой разум и покажи то, что знаешь. То, что видел. То, что несёшь в себе.

Иллидан почувствовал, как его сердце пропустило удар.

— Показать… воспоминания?

— Да. Если Эйва увидит то, что видишь ты — она поймёт. А если поймёт она… — Цахик коснулась своего посоха, — …тогда я смогу говорить от её имени. И мой голос — голос шаманки — услышат даже те, кто закрыл уши для твоих слов.

Иллидан смотрел на неё, пытаясь понять, что она предлагает.

— Это… значит открыться. Показать часть себя. Вещи, которые…

— Которые ты предпочёл бы скрыть? — Цахик кивнула. — Я понимаю. Но если хочешь, чтобы тебе поверили — придётся рискнуть. Доверие не даётся бесплатно. Его нужно заслужить. И иногда цена за доверие — уязвимость.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя его среди обломков манекена и собственных сомнений.

— Подумай об этом, — бросила она через плечо. — Но не думай слишком долго. Время — река, которая течёт только в одну сторону.

Иллидан остался на поляне ещё долго после того, как Цахик ушла.

Он сидел на поваленном бревне, глядя на разбросанную солому и щепки, и думал о её словах. О том, что она предлагала. О том, чем он рисковал.

Показать свои воспоминания через Нейралини означало показать Эйве — и Цахик — кто он такой на самом деле. Не «дух-воин», не «чужак в теле Тире'тана».

Иллидана Ярость Бури.

Предателя своего народа. Того, кто выпил воды из Колодца Вечности, чтобы получить силу. Того, кто создал второй Колодец, нарушив клятву. Того, кто провёл десять тысяч лет в темнице под землёй. Того, кто поглотил Череп Гул'дана и стал наполовину демоном. Того, кто командовал армиями Иллидари, сражался с Королём-Личом, правил Запредельем.

Все его войны. Все его поражения. Все его преступления. Всё, что делало его тем, кем он был — и чего он больше всего боялся показать.

Это было… пугающе. Он провёл тысячи лет, строя стены вокруг своего прошлого. Теперь ему предлагали эти стены разрушить. Добровольно.

Но альтернатива — молчать и ждать, пока угроза станет очевидной для всех — была ещё страшнее. Потому что он знал, чем заканчивается ожидание. Он видел это слишком много раз.

Грум нашёл его там через час или около того — притрусил из деревни, очевидно почуяв его настроение через их связь. Палулукан устроился рядом, положив тяжёлую голову ему на колени, и издал тихий, вопросительный звук.

— Сложный выбор, — сказал ему Иллидан, машинально поглаживая чёрную шкуру. — Открыться и рискнуть быть отвергнутым — снова. Или молчать и смотреть, как всё катится к катастрофе — снова.

Грум посмотрел на него своими полуслепыми глазами. Его выражение было чем-то средним между «это очевидно» и «ты думаешь слишком много, хозяин».

— Ты прав, — Иллидан