Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin

— Любое оружие имеет пределы, — ответил Иллидан. — Я видел подобное в своём мире. Громовые палки дворфов — народа, живущего в горах. Они тоже убивали издалека, громом и огнём. Но они были медленными. После каждого выстрела нужно было время, чтобы выстрелить снова. И они не работали во время дождя — вода гасила то, что давало им силу.

— Ты предполагаешь, что оружие этих существ работает так же?

— Я предполагаю, что у любого оружия есть слабости. Наша задача — найти их. И использовать.

Он выпрямился, поднимаясь с колен.

— Но главное — нам нужно действовать сейчас, пока есть время. Каждый день промедления — это день, который мы теряем. Каждая луна — это луна, за которую они становятся сильнее, расширяют свою территорию, строят новые жилища. А мы остаёмся такими же, как были.

Он замолчал, давая словам впитаться в сознание слушателей.

Первым заговорил Олоэйктин — и его слова были как холодная вода на разгорающийся огонь.

— Ты рисуешь страшную картину, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Но… они далеко. Много дней пути. Много лун, может быть, много лет до того, как они доберутся сюда — если вообще доберутся.

Он обвёл взглядом совет, ища поддержки.

— И Эйва защищает свои земли. Она защищала их всегда. Наши предки доверяли ей — и выживали. Может, нам стоит довериться ей и сейчас?

Несколько голов кивнуло. Иллидан видел, как напряжение на лицах старейшин сменяется облегчением — им предлагали знакомый выход, привычное решение. Доверься Эйве. Жди. Надейся.

— А если она не защитит? — Иллидан знал, что рискует, задавая этот вопрос. Но отступать было уже поздно. — А если этим существам всё равно? Они не чувствуют связи с Эйвой. Для них она — просто планета. Камень, на котором растут деревья. Они не слышат её голос, не видят её сеть. Они слепы и глухи ко всему, что делает этот мир живым.

— Богохульство!

Тсу'мо вскочил на ноги, его лицо исказилось от гнева.

— Вы слышите его?! Он говорит, что Эйва бессильна! Что она не защитит своих детей! Это дух зла, пришедший сеять раздор, разрушать веру, ослаблять нас изнутри!

Несколько голосов поддержали его — нервных, испуганных. Иллидан видел страх в глазах слушателей, но это был не страх перед угрозой, о которой он говорил. Это был страх перед тем, что он говорил — перед словами, которые ставили под сомнение основы их мировоззрения.

— Я не говорю, что Эйва бессильна, — Иллидан повысил голос, перекрывая ропот. — Я говорю, что нельзя полагаться только на её защиту. Что нужно быть готовым защитить себя самим. Это не неверие в Эйву — это уважение к тому, что она дала нам. Руки, чтобы сражаться. Разум, чтобы планировать. Волю, чтобы не сдаваться.

Но его слова уже тонули в волне возражений. Тсу'мо продолжал говорить — громко, страстно, обращаясь не к Иллидану, а к совету:

— Он хочет власти! Разве вы не видите? Он хочет стать военным вождём, командовать воинами, вести нас на войну, которой не существует! Он использует страх, чтобы получить то, чего не может получить иначе!

— Тсу'мо, — голос Олоэйктина был резким, — у тебя нет права голоса на этом совете.

— Но у меня есть право говорить правду! Этот… этот злой дух отравляет наше племя с того дня, как появился! Он убил палулукана — священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он…

— Достаточно! — Олоэйктин поднял руку, и Тсу'мо замолчал, хотя его тело всё ещё дрожало от ярости. — Мы выслушали все мнения. Теперь — голосование.

Голосование было быстрым — слишком быстрым, подумал Иллидан. Как будто решение было принято ещё до начала обсуждения, и всё остальное было лишь формальностью.

— Кто за то, чтобы принять предложения духа-воина и начать подготовку к возможной угрозе?

Три руки поднялись. Цахик — её лицо было непроницаемым, но в глазах горела тихая решимость. Молодой старейшина, чей сын видел торговцев — он смотрел на карту, нарисованную Иллиданом, как на что-то, чего не хотел бы видеть, но от чего не может отвести взгляд. И Мо'атей, старуха с восточной окраины — её голос дрожал, когда она поднимала руку, но рука была твёрдой.

Три голоса. Из восьми.

— Кто против?

Пять рук. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. И ещё двое, чьих имён Иллидан не запомнил — неважно, результат был бы тем же.

Большинство.

— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе Иллидан уловил нотку облегчения — тщательно скрываемую, но различимую для того, кто умел слушать. Вождь не хотел этого конфликта. Не хотел перемен. Не хотел готовиться к войне, которая казалась далёкой и нереальной. Голосование дало ему оправдание для бездействия.

— Мы продолжаем жить как раньше. Если ситуация изменится, если угроза станет реальной — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.

Иллидан смотрел на вождя, и что-то в его груди сжалось — знакомое, горькое ощущение. Он видел это раньше. Слышал эти слова — не эти конкретные, но такие же по сути. «Угроза далеко. У нас есть время. Боги защитят нас.»

— А если откочёвывать будет некуда? — спросил он тихо. — Если они займут весь лес? Если каждое место, куда вы уйдёте, станет следующим местом, которое они захотят взять?

Олоэйктин посмотрел на него — долгим, усталым взглядом.

— Тогда мы будем решать эту проблему, когда она возникнет. Не раньше.

Совет был окончен.

Иллидан вышел из круга, чувствуя взгляды на своей спине — любопытные, враждебные, испуганные. Грум поднялся и потрусил следом, его полуслепые глаза настороженно следили за толпой.

Он шёл, не разбирая дороги, и его ноги сами несли его прочь от деревни, от общества, от их слепоты и страха. Знакомый вкус во рту — горький, металлический. Вкус поражения.

Он снова оказался прав. Снова видел то, чего не видели другие. Снова пытался предупредить — и снова его не послушали.

История повторялась с издевательской точностью. Десять тысяч лет назад он предупреждал эльфов о Легионе — его называли параноиком, изгнали, заточили в темницу. Когда Легион пришёл — было уже слишком поздно для многих. Потом он предупреждал о Короле-Личе — его снова не слушали — и снова, и снова, один и тот же круг.

Теперь — здесь. Новый мир, новое тело, новое племя. И та же самая стена непонимания.

Его ноги привели его к тренировочной поляне. К манекену, который он сам сделал месяцы назад — грубая фигура