Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Он знал, что совет соберётся — слухи о «небесных демонах» разошлись по деревне быстрее лесного пожара, обрастая подробностями и домыслами с каждым пересказом. Олоэйктин не мог игнорировать беспокойство своего народа, даже если сам предпочёл бы закрыть глаза на неудобные вести.
Вопрос был лишь в том, что совет решит делать с этой информацией — и решит ли вообще.
Круг совета располагался в центре деревни, под раскидистой кроной древнего хеликтора, чьи ветви образовывали естественный навес высотой в добрых двадцать метров. Это было особое место — не просто площадка для собраний, а живой символ единства племени. Корни дерева, выступающие из земли подобно спинам гигантских змей, служили естественными сиденьями, отполированными поколениями тех, кто сидел здесь до них.
Центр круга был выложен плоскими камнями, принесёнными с реки — единственное место в деревне, где земля не была покрыта травой или мхом. Здесь разводили ритуальные костры, здесь танцевали во время праздников, здесь принимались решения, которые определяли судьбу племени.
Сегодня костра не было — только тлеющие угли в специальной чаше, испускавшие тонкую струйку ароматного дыма. Запах был знакомым: смесь смолы хеликтора и сушёных листьев какого-то растения, название которого Иллидан так и не запомнил. Этот дым зажигали перед важными обсуждениями — он, по поверьям на'ви, очищал разум и помогал слышать друг друга.
Старейшины племени уже собрались, когда Иллидан подошёл к кругу. Восемь на'ви, чей возраст и опыт давали им право говорить от имени всех. Они сидели на корнях хеликтора полукругом, лицами к центру, и их позы выражали разные степени настороженности и нетерпения.
Первым сидел Олоэйктин — вождь, глава племени. Высокий даже по меркам на'ви, с седеющими волосами, заплетёнными в сложную церемониальную косу, и лицом, на котором годы оставили глубокие морщины, похожие на русла высохших рек. Его глаза — всё ещё ясные, проницательные — следили за каждым, кто входил в круг.
Рядом с ним — Цахик, духовный голос племени. Она сидела чуть в стороне от остальных, как и подобало её статусу — не часть совета, но его совесть, связующее звено между народом и Эйвой. Её посох лежал поперёк колен, и её пальцы время от времени поглаживали его отполированное дерево — жест, который Иллидан научился распознавать как признак глубокой задумчивости.
Остальные старейшины были разными — по возрасту, по темпераменту, по отношению к происходящему. Иллидан мысленно отметил тех, кто казался ему потенциальными союзниками: молодой старейшина с острым взглядом охотника, чей сын был одним из тех, кто разговаривал с торговцами; старуха с окраины, чья семья жила ближе всех к направлению, откуда пришли тревожные вести. Остальные смотрели на него с разными оттенками недоверия — от лёгкого скептицизма до откровенной враждебности.
Тсу'мо тоже был там — как сын одного из старейшин, он имел право присутствовать, хотя и без права голоса. Он устроился на противоположной стороне круга, демонстративно отвернувшись от Иллидана, и его поза — скрещённые руки, напряжённые плечи — говорила яснее любых слов.
Напряжение было ощутимым с самого начала, как запах грозы перед первой молнией.
Иллидан занял своё место на краю круга — не среди старейшин, но достаточно близко, чтобы его голос был слышен. Он был приглашён — формулировка гласила «как тот, кто может знать что-то полезное», — но приглашение это было скорее уступкой Цахик, чем признанием его права говорить.
Грум, которого он оставил у хижины, всё равно притащился следом и теперь сидел позади него, настороженно поводя ушами. Несколько старейшин покосились на палулукана с нескрываемой нервозностью, но никто не осмелился потребовать, чтобы зверя увели. Это тоже было своего рода признанием — или, по крайней мере, нежеланием связываться.
Нира'и он заметил в толпе зрителей, собравшихся вокруг круга. Она стояла рядом с Ка'нином и Тсе'ло, и её лицо было бесстрастным, как у хорошего охотника в засаде. Но когда их взгляды встретились на мгновение, он увидел в её глазах что-то — поддержку? Беспокойство? Может быть, и то, и другое.
Олоэйктин поднялся, и голоса вокруг стихли.
— Мы собрались, чтобы обсудить вести, принесённые торговцами, — начал он, и его голос, глубокий и звучный, легко достигал даже дальних рядов. — Вести… тревожные.
Он помолчал, позволяя словам осесть.
— Все вы слышали рассказы. О падающих звёздах, которые оказались жилищами чужаков. О существах с розовой кожей, без хвостов, без цвату. О зверях, которые не живые, но двигаются и роют землю. Об огненных палках, которые убивают на расстоянии.
По кругу пробежал ропот — тихий, тревожный.
— Если раньше до нас доходили лишь смутные слухи, то сейчас эти слухи стали вестями. Я созвал совет, чтобы мы вместе решили, как относиться к этому. И что — если что-то вообще — нам следует предпринять.
Он снова сел, давая слово другим.
Первым заговорил сухощавый старейшина с морщинистым лицом и выцветшими узорами на коже. Иллидан знал его имя — Тса'хели, старейший из старейшин, помнивший ещё дедов многих из присутствующих.
— Я слышал эти истории, — сказал он, и его голос, хоть и ослабший от возраста, всё ещё нёс в себе вес авторитета. — Небесные демоны. Падающие звёзды. Огненные палки. — Он покачал головой, и его седые волосы качнулись вслед за движением. — Звучит как кошмар, рождённый лихорадкой. Или как сказка, которую рассказывают детям у костра, чтобы они не уходили далеко от деревни.
— Торговец утверждает, что его кузены видели это своими глазами, — возразила Цахик. Она не встала — это не было принято для шаманки во время совета — но её голос был твёрдым и спокойным.
— Кузены кузенов, — отмахнулся другой старейшина, грузный на'ви по имени Ака'тей, чей громкий голос, казалось, заполнял всё пространство под кроной хеликтора. — История прошла через сколько ртов? Пять? Десять? При каждом пересказе правда обрастает выдумками, как ствол дерева — лианами. К тому времени, когда история добирается до нас, от изначальной правды может не остаться ничего.
— Это справедливое замечание, — согласился Олоэйктин. — Но даже если половина рассказанного — преувеличение, оставшаяся половина всё равно вызывает беспокойство. Мы не можем просто отмахнуться.
— А что мы можем? — спросила женщина-старейшина с окраины. Её звали Мо'атей, и она была матерью шестерых детей, бабушкой двенадцати внуков. Её голос дрожал — не от слабости, а от сдерживаемого волнения. — Моя семья живёт ближе всех к тому направлению. Если эти… существа… движутся
