Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
И сеть откликнулась.
Это было похоже на то, что он чувствовал у Нейралини, но… мягче. Интимнее. Он ощущал цветок — не как объект, а как… присутствие. Маленькое, простое сознание, состоящее почти целиком из базовых функций: расти, поглощать свет, выделять свет, размножаться. Не разум — но и не пустота. Что-то между.
«Ярче», — подумал он. Не приказал — предложил. Как будто спрашивал: «Можешь ли ты светить ярче? Хочешь ли?»
Ничего не произошло.
Он нахмурился, но не разорвал связь. Вместо этого попробовал иначе. Не думать о результате. Не хотеть чего-то от цветка. Просто… быть рядом. Быть частью той же сети, того же мира.
Прошла минута. На исходе второй — без приказа, без просьбы, без какого-либо явного действия с его стороны — цветок вспыхнул.
Не ослепительно, не драматично. Просто… его свет усилился. На несколько секунд он сиял ярче остальных, как будто внутри него на мгновение проснулось солнце. Потом свет вернулся к норме.
Иллидан открыл глаза и смотрел на цветок, чувствуя что-то странное в груди.
Он не заставил его. Не приказал и не взял силой. Цветок… откликнулся. Сам. Потому что почувствовал его присутствие в сети и… что? Решил помочь? Захотел показать, на что способен? Или просто отреагировал на его внимание, как растение поворачивается к солнцу?
Он не знал. Но это было неважно.
Важно было другое. Принцип, который он отвергал тысячи лет. Путь, который он презирал как слабость. Философия Малфуриона, которую он считал оправданием для трусов.
Всё это работало. Работало здесь, в этом мире, с этой силой. Работало так же, как работало для его брата в их родном мире. Работало, потому что — он наконец понял это — это был не другой путь. Это был просто… другой способ идти по тому же пути.
Сила через единение. Могущество через принятие. Власть над миром через становление его частью.
Он сидел на поляне, окружённый светящимися цветами, и чувствовал, как что-то внутри него — что-то старое, затвердевшее, окаменевшее — начинает трескаться.
Он вернулся в хижину под утро, когда небо на востоке только начинало светлеть.
Грум встретил его у входа — очевидно, проснулся от его возвращения или, может быть, почувствовал через связь. Детёныш обнюхал его ноги, фыркнул неодобрительно (видимо, на них остался какой-то не понравившийся ему запах) и потрусил обратно к своему месту в углу.
Иллидан лёг на своё ложе, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок и думал. Не о прошлом — на этот раз о будущем.
Если принципы друидизма работали здесь… если связь с Эйвой действительно строилась на тех же основах… это меняло всё. Это означало, что его старые знания не были бесполезны. Что сотни лет наблюдения за магией — чужой, недоступной, ненавистной магией Малфуриона — могли пригодиться.
Он никогда не был друидом. Никогда не мог стать друидом — ему не хватало чего-то, какого-то качества, которое было у Малфуриона и отсутствовало у него. Но он наблюдал. Запоминал. Анализировал. Он знал теорию, даже если не мог применить её на практике.
Здесь — может быть — у него получится. Потому что здесь сеть была буквальной. Физической. Осязаемой. Не абстрактная связь с природой, которую нужно было чувствовать на каком-то мистическом уровне, а реальная нейронная система, охватывающая всю планету. Что-то, к чему можно было подключиться. Что-то, что можно было изучить.
Не взломать — он уже понял, что это невозможно. Но изучить. Понять. Научиться использовать — правильно, в согласии с её природой, а не против неё.
Он вспомнил слова Цахик о шаманах, которые проводят жизнь, создавая связи с сотнями существ. Вспомнил её описание способностей, которые «чужаки назвали бы магией». Вспомнил ощущение сети, пронизывающей весь мир, — бесконечный резервуар силы, доступный тем, кто знает, как попросить.
Путь брата. Путь, который он презирал всю свою жизнь. Теперь — единственный путь, который у него остался.
Грум снова захрапел — очевидно, решил, что раз хозяин вернулся, можно спокойно продолжать сон. Иллидан позволил себе улыбнуться. Едва заметно, почти незаметно — но улыбнуться.
«Ты был прав, брат», — подумал он, обращаясь к кому-то, кто не мог его слышать, через пустоту между мирами. — «Во всём был прав. Дерево сильнее камня. Принятие сильнее захвата. Я потратил тысячи лет, доказывая обратное, и в конце концов… вот я здесь. А ты — там, живой, сильный, любимый».
Он не чувствовал горечи. Не чувствовал зависти. Только странное, незнакомое чувство, которое он не сразу узнал.
Принятие.
«Может быть, — продолжил он мысленно, — может быть, я наконец научусь тому, чему ты пытался меня научить. Здесь, в этом мире, с этими существами. Может быть, эта смерть была нужна для того, чтобы я перестал сопротивляться и начал слушать».
За окном хижины занимался рассвет, и первые птицы начали свою утреннюю песню. Иллидан слушал — не анализируя, не классифицируя. Просто слушал. И где-то далеко, в сплетении корней и связей, в бесконечной сети планетарного сознания, Эйва отметила этот момент.
Ещё один шаг. Ещё одна трещина в стене, которую он строил тысячелетиями. Ещё один проблеск того, кем он мог бы стать, если бы позволил себе измениться.
Семя продолжало расти. Когда солнце полностью поднялось над деревьями, Иллидан уже был на ногах.
Грум требовал завтрак — громко, настойчиво, с использованием зубов на тех частях хозяина, которые оказывались в пределах досягаемости. Иллидан отбивался, ворча что-то о неблагодарных тварях, которые забывают, кто их выкормил, и одновременно доставал запас мяса из плетёного контейнера, где оно хранилось в прохладе.
— На, подавись, — проворчал он, бросая кусок Груму.
Детёныш поймал мясо на лету — его рефлексы становились всё лучше — и утащил в свой угол, где принялся урчать и чавкать с энтузиазмом, который мог бы показаться отвратительным, если бы не был таким искренним.
Иллидан смотрел на него и думал о том, как странно сложилась его жизнь. Десять тысяч лет назад он командовал армиями. Противостоял повелителям демонов. Решал судьбы народов.
Сейчас он кормил завтраком недоразвитого детёныша хищника и чувствовал от этого что-то подозрительно похожее на удовлетворение.
«Как низко ты пал, Иллидан Ярость Бури», — подумал он с иронией, которую не смог бы объяснить.
Но ирония была без горечи. Просто констатация факта. Он пал, но поднимался заново. Другим, возможно — лучшей своей версией. Или, по крайней мере, не худшей.
