Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Не доверие — ещё слишком рано для доверия. Но надежда на то, что доверие однажды станет возможным. Семя, которое она осторожно поливала каждый раз, когда он делал шаг в правильном направлении.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Глава 13: Голос Брата
*** Начал выкладывать новую работу, по Человеку-Пауку. Если заинтересовало — можете взглянуть, и составить мнение: https://author.today/work/549032
Грум храпел. Груп сопел. Грум, по всей видимости, уже начал считать, что имеет больше прав на это жилище, нежели сам Иллидан.
Иллидан не знал, что палулуканы вообще умеют храпеть, но его подопечный, очевидно, решил расширить границы познания в области физиологии хищников Пандоры. Звук был похож на то, как если бы кто-то медленно распиливал бревно тупой пилой — низкий, вибрирующий, с характерным присвистом на выдохе.
Детёныш заметно вырос за последние недели. Теперь он был размером с крупного азеротского волка, его некогда тощие конечности налились мышцами, а недоразвитые глаза — хотя всё ещё не такие острые, как у здорового палулукана — научились различать достаточно, чтобы он мог самостоятельно охотиться на мелкую добычу. Его чёрная шкура приобрела характерный отлив, а вдоль хребта начали проступать первые биолюминесцентные узоры — слабые, едва заметные, но всё же.
Он лежал в углу хижины, свернувшись в клубок, и его храп сотрясал плетёные стены с регулярностью метронома.
Иллидан сидел у окна, глядя на ночной лес. Сон не шёл — не то, чтобы это было чем-то новым. За последние месяцы он привык спать урывками, по четыре-пять часов, иногда меньше. Тело на'ви оказалось на удивление выносливым, а его собственная дисциплина, выкованная тысячелетиями, позволяла функционировать на минимуме отдыха.
Но сегодня бессонница была другой. Не деловой, не вызванной планами и расчётами. Скорее… задумчивой.
События последних дней не выходили у него из головы. Медитация у Нейралини. Ощущение сети, пронизывающей весь мир. Голос Цахик, говорящей о «первой нити» и о том, что он «не чудовище, а сломанный воин».
И слова, которые он сам произнёс — слова, которые удивили его самого: «Я всё ещё учусь».
Когда он в последний раз говорил такое? Когда в последний раз признавал, что чего-то не знает, чего-то не умеет?
Тысячи лет назад. До того, как стал тем, кем стал.
Грум особенно громко всхрапнул, дёрнул лапами — снилась охота, наверное — и перевернулся на другой бок, продолжая свой концерт в новой тональности.
— Спасибо, что напомнил о своём присутствии, — пробормотал Иллидан. — А то я уже начал забывать.
Грум, разумеется, не ответил. Он вообще редко отвечал на слова — только на эмоции, на намерения, на то невербальное общение, которое они выстроили через связь цвату.
Иллидан отвернулся от окна и позволил себе откинуться на спину, глядя в потолок хижины. Плетёные ветви образовывали сложный узор, в котором, если смотреть достаточно долго, можно было увидеть почти что угодно.
Его мысли, лишённые конкретной задачи, потекли свободно — назад, в прошлое, в воспоминания, которые он обычно держал под замком.
Он вспомнил Малфуриона.
Не того Малфуриона, которого ненавидел — не соперника за сердце Тиренд, не героя, затмившего его славу, не судью, приговорившего его к вечному заключению. Другого Малфуриона. Того, который был до всего этого.
Брата.
Они были близнецами — редкость среди ночных эльфов, почти чудо. Родились в один день, в один час, под одними и теми же звёздами. В детстве их было не различить: одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые повадки. Они заканчивали друг за друга предложения, чувствовали боль и радость друг друга на расстоянии, дрались с мальчишками, которые обижали одного из них, чувствуя себя так, как будто обидели их обоих.
Потом всё изменилось. Постепенно, незаметно, как меняется русло реки за столетия. Малфурион нашёл свой путь — путь друида, путь Кенариуса, путь единения с природой. Иллидан… Иллидан нашёл другой путь. Или, точнее, не нашёл никакого — и это отсутствие пути стало его проклятием.
Он помнил уроки.
Не свои — Малфуриона. Тот делился с ним тем, что узнавал от Кенариуса, пытался научить его основам друидизма. В те времена они ещё были близки, ещё верили, что их пути могут идти параллельно.
«Сила друида — в принятии, а не в захвате», — говорил Малфурион, сидя под древним дубом, чьи корни уходили так глубоко, что, по легенде, касались самого сердца мира. Его голос был мягким, терпеливым — голосом того, кто нашёл свою правду и хочет поделиться ей с близким.
Иллидан слушал. И не понимал.
«Как можно получить силу, принимая? — спрашивал он. — Сила — это действие. Это способность изменять мир по своей воле. Принятие — это пассивность, это смирение с тем, что есть».
Малфурион улыбался — той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знал Иллидан.
«Ты думаешь о силе как о противостоянии. Ты против мира. Но друид не противостоит миру — он становится его частью. И тогда сила мира становится его силой».
«Это просто слова. Красивые, но бессмысленные».
«Тогда попробуй сам. Вот дерево. Попробуй заставить его согнуться силой своей воли».
Иллидан пробовал. Концентрировался, направлял энергию, приказывал. Дерево стояло неподвижно, игнорируя его усилия.
«А теперь смотри», — сказал Малфурион. Он закрыл глаза, положил ладонь на кору дуба, и его дыхание замедлилось. Минута прошла. Две. И ветви дерева — огромного, древнего дерева, которое не сдвинулось бы и под ураганом — медленно, плавно склонились вниз, образуя арку над их головами.
«Я не приказывал ему, — объяснил Малфурион, открывая глаза. — Я попросил. И оно согласилось, потому что почувствовало, что я — часть того же леса, что и оно. Не чужак, который пришёл требовать. Друг, который пришёл поговорить».
Иллидан смотрел на склонённые ветви и чувствовал что-то похожее на зависть — острую, болезненную. Его брат мог то, чего не мог он. Его брат нашёл силу там, где Иллидан видел только слабость.
«Научи меня», — сказал он тогда, подавив гордость.
«Я пытаюсь, — ответил Малфурион с грустью. — Но ты не слышишь. Ты слишком занят тем, чтобы брать, вместо того чтобы научиться получать».
Воспоминание растворилось, оставив после себя привкус чего-то
