Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Олоэйктин снова замолчал. Его пальцы постукивали по краю чаши — нервный жест, который выдавал внутреннее напряжение.
— Торговцы с дальних троп рассказывают странные вещи, — сказал он наконец, понизив голос, хотя в хижине не было никого, кроме них двоих. — О небесных странниках с блестящей кожей. О громовых машинах, которые пожирают землю. О деревьях, которые падают там, где прошли эти существа, и не прорастают снова.
Он посмотрел Иллидану в глаза.
— Я не глупец. Я вижу, что происходит за пределами наших лесов. Пока это далеко — много дней пути на восток, за Синими Горами. Но расстояние — слабая защита. Если эти… небесные люди… если они решат прийти сюда…
— Тогда вам понадобятся воины, которые умеют больше, чем охотиться на зверей, — закончил за него Иллидан.
— Да. — Олоэйктин допил свой напиток и поставил чашу на камень. — Ты странный, Тире'тан. Ты смотришь на мир глазами, которых нет у наших юношей. Ты двигаешься так, как не двигается ни один охотник, которого я знал за свою жизнь. Ты несёшь в себе что-то… чужое. Цахик говорит, что ты — испытание от Эйвы. Что твоё появление здесь — часть какого-то замысла, который мы не понимаем.
Он встал, и Иллидан поднялся следом.
— Я не понимаю этого замысла, — продолжил вождь. — Может быть, никогда не пойму. Но я вижу результаты. Я видел, как ты сражался с Тсу'мо — не как берсерк, который рвётся убить врага, а как мастер, который контролирует каждое движение. Я видел, как ты выхаживал умирающего детёныша палулукана, хотя любой другой оставил бы его гнить. Я видел, как ты разговариваешь с Лала'ти — не как сын, но и не как чужак. Как кто-то, кто несёт ответственность за то, что забрал.
Он положил руку Иллидану на плечо — тяжёлую, твёрдую руку воина, который провёл жизнь в охоте и сражениях.
— Ты не враг. Это я вижу ясно. Но друг ли ты — это ещё предстоит доказать. Продолжай делать то, что делаешь. Тренируйся. Учи тех, кто хочет учиться. Готовься к тому, что может прийти. И если однажды эта подготовка понадобится… — он сжал плечо сильнее, — …тогда мы поговорим снова.
Он отпустил Иллидана и отвернулся к стене с трофеями, давая понять, что разговор окончен.
Иллидан вышел из хижины вождя с новым пониманием своего положения в племени. Не принятый, но и не отвергнутый. Не свой, но и не чужой. Он был где-то посередине — в пространстве, которое ему предстояло заполнить действиями, а не словами.
Цахик пришла к нему на следующий день после разговора с вождём.
Она появилась у его хижины на рассвете, когда он только заканчивал утреннее кормление Грума. Детёныш, который теперь съедал за раз столько же, сколько взрослый на'ви съедал за день, возился с куском мяса в углу, урча от удовольствия и разбрызгивая кровь во все стороны.
— Пора, — сказала Цахик без приветствия, без объяснений. — Идём.
Иллидан посмотрел на Грума, потом на шаманку.
— Мне нужно…
— Он справится сам. Он уже достаточно большой, чтобы несколько часов обойтись без тебя. — Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. — Идём. Нейралини ждёт.
Он последовал за ней, оставив Грума наедине с его завтраком.
Теперь, сидя на корне священного дерева в предрассветных сумерках седьмого дня обучения, он начинал понимать, что имела в виду Цахик, когда говорила о «настоящем обучении».
Первые шесть дней интенсивного обучения стали для него испытанием — не его тела, не его боевых навыков, а чего-то более фундаментального. Его способности бездействовать в течение целого дня, слушать.
Каждое утро она приводила его к Нейралини, усаживала на этот самый корень и говорила одно и то же: «Сиди. Дыши. Слушай. Не думай». Потом она садилась рядом и замолкала, иногда на час, иногда на три, иногда — как в четвёртый день — на целый день, от рассвета до заката.
И каждый раз Иллидан терпел поражение. Иногда ему удавались короткие вспышки успеха, повторяя его предыдущий опыт, но без прямого подключения это было нелегко и недолго.
Его разум отказывался молчать. Это было не просто неудобство, не просто отвлечение — это была фундаментальная неспособность. Тысячи лет он выживал благодаря тому, что его мозг никогда не прекращал работу: анализировал угрозы, просчитывал варианты, планировал на шаги вперёд. Во время заточения, впав в своеобразный анабиоз, он отключил свое тело почти полностью, но в активном состоянии отключить мышление для него было так же невозможно, как отключить сердцебиение или дыхание.
Он пробовал разные подходы. Сосредотачивался на одной точке — мысли всё равно просачивались через концентрацию, как вода через щели в плотине. Считал вдохи и выдохи — и обнаруживал себя анализирующим алгоритмы дыхания, эффективность газообмена, оптимальный ритм для медитации. Пытался визуализировать пустоту — и его воображение немедленно заполняло эту пустоту тактическими схемами, картами местности, планами тренировок.
На третий день он сорвался — встал посреди сессии и заявил, что это бессмысленная трата времени, что он мог бы тренировать Ка'нина, совершенствовать своё оружие, изучать местность. Цахик выслушала его тираду молча, потом сказала: «Закончил? Тогда садись обратно».
Он сел. Не потому, что она его убедила — просто у него не было альтернативы. Связь с Эйвой была единственным источником силы и могущества, доступным ему в этом мире. Без неё он оставался просто воином — хорошим воином, возможно даже лучшим в этом племени, но всё равно ограниченным возможностями одного тела.
А он помнил, какой силой обладал раньше. Помнил магию Скверны, текущую по его венам. Помнил, как призывал инфернальный огонь, как разрывал пространство порталами, как его тело трансформировалось в демоническую форму, способную противостоять величайшим угрозам Легиона.
Эйва не была Скверной. Но у нее была сила — возможно, даже сопоставимая с его прошлыми способностями. И он собирался получить к ней доступ, чего бы это ни стоило.
Седьмой день начался также, как и все предыдущие. Цахик пришла на рассвете, они дошли до Нейралини в молчании, она указала на привычное место. Но прежде, чем он успел сесть, она заговорила — и впервые за всё время обучения начала объяснять.
— Ты знаешь, почему у тебя не получается?
Иллидан остановился, повернулся к
