Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin

Малфурион умел заботиться. Тиренд умела. Пусть у них было много недостатков, зашоренность мышления, узость взглядов и в целом, хроническое умственное помешательство на природе — они растили, лечили, защищали. Они были друидом и жрицей, хранителями жизни.

Он же был только разрушителем. Только оружием, направленным на врага.

И куда это его привело? К смерти. К пустоте. К украденному телу в чужом мире. Возможно, настала пора попробовать иначе.

Он нагнулся и полез в логово.

Пространство в дальней его части было тесноватым — ему пришлось почти ползти на четвереньках, чтобы добраться до нужного угла. Запах здесь был густым, почти осязаемым: застарелая кровь, моча, разложение. Детёныш никак не двигался, когда Иллидан приблизился к нему лишь его бока едва заметно вздымались — он ещё дышал.

Иллидан протянул руку и коснулся его. Существо вздрогнуло. Его голова поднялась — слабо, с видимым усилием — и недоразвитые глаза попытались найти источник прикосновения. Маленькая пасть раскрылась, обнажая дёсны без зубов, и оттуда вырвалось шипение — тонкое, жалкое, совсем не похожее на рёв его матери.

Потом детёныш попытался укусить его палец. Иллидан не отдёрнул руку. Он позволил беззубым дёснам сомкнуться на его коже — слабое давление, не способное причинить ни малейшего вреда. Детёныш держался несколько секунд, потом отпустил, обессиленный даже этим минимальным усилием.

Но он не сдался. Он снова поднял голову, снова попытался шипеть, снова открыл пасть для укуса. Воля к жизни. Отчаянная, упрямая, живущая вопреки всему.

Иллидан знал это чувство. Он сам цеплялся за существование точно так же — в тюрьме, в пустоте между мирами, в каждый момент своей проклятой, бесконечной жизни.

— Ты такой же, как я, — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Мир уже списал тебя со счетов. Решил, что ты не заслуживаешь жить. Но я вижу, что ты с этим не согласен.

Детёныш, конечно, не понял слов. Но что-то в тоне голоса — или, может быть, в тепле руки, которая всё ещё касалась его бока — заставило его замереть. Шипение прекратилось. Маленькое тело чуть расслабилось.

Иллидан осторожно подсунул руки под детёныша и поднял его. Существо было легче, чем он ожидал — кожа да кости. Оно не сопротивлялось. Может быть, было слишком слабым для этого, а может — инстинктивно почувствовало, что он не угроза.

Он выполз из логова, держа детёныша на руках. Цахик ждала снаружи. Она посмотрела на него — на его лицо, на существо в его руках — и едва заметно кивнула.

— Он выживет? — спросил Иллидан.

— Не знаю. Может быть. Если ты будешь заботиться о нём правильно.

— Я не знаю, как заботиться о детёныше палулукана.

— Я тоже. — Цахик позволила себе слабую улыбку. — Но мы выясним. Вместе.

Детёныш шевельнулся в его руках. Его голова повернулась в сторону Иллидана — слепые глаза искали что-то, что не могли увидеть. Потом маленькое тело прижалось к его груди, и Иллидан почувствовал, как бьётся сердце существа — быстро, слабо, но упрямо.

— Ему нужно имя, — сказала Цахик.

Иллидан посмотрел на детёныша. На его недоразвитые глаза, на слабые конечности, на тело, которое отказывалось умирать, несмотря ни на что.

— Грум, — сказал он.

— Грум?

— На моём языке это означает «шрам».

Цахик подняла бровь.

— Странное имя для существа, на котором нет шрамов.

— Шрам не на нём. — Иллидан коснулся своей груди. — Шрам здесь, его мать мне его оставила. Это напоминание о том, что я забрал себе. И о том, что я должен дать взамен.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел в них раньше.

— Может быть, — сказала она наконец, — может быть, Эйва не ошиблась, оставив тебя здесь.

Дорога обратно в деревню заняла столько же времени, но показалась короче. Иллидан нёс Грума, стараясь не трясти его слишком сильно. Детёныш то засыпал, то просыпался, издавая слабые, жалобные звуки.

— Ему нужно молоко, — сказала Цахик. — Или что-то наподобие. Мясо он пока не сможет есть.

— Где взять молоко для палулукана?

— Нигде. Но у нас есть кормящие матери с грудными детьми. Их молоко должно подойти — по крайней мере, на первое время.

— Они согласятся кормить детёныша хищника, который убивает их сородичей?

— Нет. — Цахик хмыкнула. — Но они согласятся дать молоко, если я попрошу их. А чем ты будешь его кормить дальше, когда он окрепнет — это уже твоё дело.

Когда они вышли на окраину деревни, Иллидан почувствовал на себе взгляды. Первый на'ви, который увидел его — молодой охотник на сторожевой платформе — замер с открытым ртом. Потом его глаза нашли существо в руках Иллидана, и рот открылся ещё шире.

— Это… это…

— Детёныш палулукана, — сказал Иллидан спокойно. — Да.

Охотник отступил на шаг, его рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе.

— Пропусти нас, — голос Цахик был ровным, но властным. — И скажи остальным, что это мое решение.

Они прошли дальше, оставляя за собой волну шёпота и потрясённых взглядов.

К тому моменту, когда они добрались до хижины Иллидана, за ними уже следовала небольшая толпа — на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы видеть. Дети прятались за ногами родителей. Охотники держали руки на оружии. Женщины перешёптывались, бросая тревожные взгляды.

Тсу'мо, конечно, был среди них.

— Мало того, что он одержим! — его голос разнёсся над толпой. — Теперь он притащил в деревню отродье палулукана! Что дальше? Пригласит самого зверя на ужин?

Кто-то нервно хохотнул. Кто-то поддержал его ропотом.

Иллидан остановился и повернулся к толпе. Грум в его руках шевельнулся, потревоженный резким движением.

— Это существо — моя ответственность, — сказал он, и его голос был достаточно громким, чтобы слышали все. — Я убил его мать. Я взял его жизнь под свою защиту, и буду за ним присматривать. Тот, кто попытается причинить ему вред — будет иметь дело со мной.

Он обвёл взглядом толпу, задерживаясь на каждом лице достаточно долго, чтобы они почувствовали тяжесть его внимания.

— Это понятно?

Тишина. Даже Тсу'мо не нашёлся что ответить.

— Расходитесь, — добавила Цахик. — Здесь не на что смотреть.

Толпа начала рассеиваться — медленно, неохотно, но рассеиваться. Через несколько минут перед хижиной остались только Иллидан, Цахик и несколько самых упрямых зевак, которые наблюдали издалека.

— Ты нажил себе ещё больше врагов, — заметила Цахик.

— Я привык.

— Хорошо. Потому что это только начало.

* * *

Первая ночь с Грумом была кошмаром.

Детёныш не мог ни есть, ни пить. Не мог даже нормально глотать — молоко, которое Цахик добыла у одной из кормящих матерей, выливалось