Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
И молодёжь. Его ровесники — ровесники Тире'тана. Они собрались у дальнего края поляны, и Иллидан сразу заметил, что они тоже разделены. Часть смотрела на него с тем голодным интересом, который бывает у юных, когда они видят что-то необычное, опасное, захватывающее. Другая часть — и их было больше — группировалась вокруг одной фигуры.
Тсу'мо.
Иллидан узнал его по описаниям из памяти Тире'тана раньше, чем по лицу. Высокий, хорошо сложенный, с резкими чертами лица и надменным изгибом губ. Сын одного из лучших охотников племени, он сам должен был проходить испытание в тот же день, что и Тире'тан. Должен был — но после событий у Нейралини церемонию отложили, и теперь Тсу'мо оставался непосвящённым, в то время как существо в теле его бывшего приятеля уже носило титул охотника.
Их взгляды встретились через поляну.
В глазах Тсу'мо Иллидан увидел то, что видел сотни раз за свою долгую жизнь: ненависть, замешанную на страхе и зависти. Это был взгляд того, кто чувствует угрозу своему статусу. Кто видит соперника там, где раньше видел слабака, которого можно было игнорировать.
Иллидан не стал отводить глаза. Он позволил своему взгляду скользнуть по Тсу'мо — оценивающе, холодно, как скользит взгляд по неодушевлённому предмету — и двинулся дальше, к главному костру, где его ждали вождь и старейшины.
— Тире'тан, сын Ней'тема!
Голос Олоэйктина разнёсся над поляной, и гул разговоров стих. Вождь стоял у костра, его массивная фигура отбрасывала длинную тень, а в руках он держал два предмета: ожерелье из клыков пал-лорана и что-то, завёрнутое в выделанную шкуру.
— Ты вышел на своё первое испытание и вернулся с двумя трофеями. — Олоэйктин говорил ритуальным тоном, но в его голосе слышалось напряжение. — Пал-лоран, которого ты добыл чистым выстрелом, как и требовал обычай. И палулукан — высший хищник наших лесов, которого ты сразил в бою, защищая свою добычу.
Он сделал паузу. Тишина над поляной была такой плотной, что Иллидан слышал треск поленьев в костре.
— Никто в памяти нашего клана не совершал подобного. Старейшины говорят, что и в песнях других племён нет историй о воине, который убил бы палулукана голыми руками.
Олоэйктин развернул свёрток. В свете костра блеснула чернота — и Иллидан понял, что это шкура палулукана, выделанная и обработанная, превращённая в накидку или плащ. Узоры биолюминесценции на ней погасли со смертью зверя, но сама кожа сохранила свой глубокий, угольный цвет.
— Прими это как знак своей победы, — сказал вождь. — И это, — он протянул ожерелье из клыков, — как знак своего права называться охотником клана Лесного Покрова.
Иллидан шагнул вперёд и принял дары. Шкура была тяжелее, чем выглядела, а клыки — острыми, как обсидиановые ножи. Он накинул плащ на плечи — ткань легла поверх его повязок, скрывая рану — и надел ожерелье на шею.
— Благодарю, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. — Это честь для меня.
Слова были правильными. Тон — подобающим. Но что-то в том, как он их произнёс, заставило ближайших к нему на'ви отступить на полшага. Может быть, слишком много контроля. Слишком мало эмоций. Юноша, только что получивший величайшую награду в жизни, должен был светиться от гордости, захлёбываться благодарностью. Иллидан просто… принял. Как принимают отчёт о выполненном задании.
Олоэйктин кивнул — коротко, сухо — и отступил.
— Пусть начнётся пир!
Еда была обильной: жареное мясо, печёные коренья, фрукты, какие-то блюда из грибов, которые Иллидан не мог опознать. Ему поднесли лучшие куски на широком листе, усадили на почётное место рядом со старейшинами. Молодые женщины подливали ему воду с соком каких-то ягод — сладкую, с лёгким дурманящим привкусом.
Он ел мало, пил ещё меньше. Его внимание было сосредоточено не на еде, а на разумных вокруг.
Динамика становилась яснее с каждой минутой.
Старейшины относились к нему с осторожным уважением — уважением, которое отдают опасному зверю, вдруг оказавшемуся полезным. Они не знали, что с ним делать. Он нарушил закон, пойдя к Нейралини до срока, но потом совершил невозможное. Наказать его — значит показать слабость. Принять его полностью — значит принять то, чего они не понимают.
Воины среднего поколения были расколоты. Часть видела в нём героя, пусть и странного. Другие — угрозу, нарушителя порядка, существо, которое не подчиняется правилам. Иллидан заметил, как некоторые из них перешёптывались, бросая на него взгляды; как другие, наоборот, подходили ближе, пытаясь завязать разговор, прощупать почву.
Но интереснее всего была молодёжь.
Тсу'мо не приближался к почётному месту. Он сидел со своей группой на противоположном конце поляны, и Иллидан чувствовал его взгляд — тяжёлый, неотрывный, полный яда. Рядом с ним сидели ещё пятеро или шестеро юношей, и их лица отражали настроение лидера: недоверие, враждебность, презрение.
Но были и другие. Ка'нин, несмотря на свою новообретённую настороженность, всё же держался поблизости — сидел в нескольких шагах, то и дело поглядывая на Иллидана с выражением, которое было сложно прочитать. Рядом с ним — девушка, которую память Тире'тана определила как Нира'и, одну из лучших молодых следопытов племени. Она не смотрела на Иллидана напрямую, но он замечал, как её глаза время от времени скользят в его сторону — внимательные, изучающие, лишённые страха.
И ещё один — здоровяк по имени Тсе'ло, простодушный силач, которого большинство считало туповатым. Он сидел чуть в стороне от всех групп, жевал огромный кусок мяса и смотрел на Иллидана с тем выражением, с каким ребёнок смотрит на фокусника: чистое, незамутнённое восхищение.
И — это удивило Иллидана больше всего — в группе Тсу'мо была трещина. Одна из девушек, сидевших рядом с ним, явно чувствовала себя не на своём месте. Она не смеялась его шуткам, не кивала его словам. Она смотрела на Иллидана, и в её глазах было что-то похожее на… вызов? Любопытство?
Память Тире'тана подсказала имя: Ави'ра. Младшая сестра Тсу'мо.
Пир продолжался. Зазвучали барабаны, кто-то начал петь — ритуальную песнь об охоте, о смерти и возрождении, о связи между охотником и добычей. Молодёжь вышла танцевать вокруг костров, их тела двигались в отсветах пламени, биолюминесцентные узоры на коже вспыхивали и гасли в такт ритму.
Иллидан не танцевал. Он сидел неподвижно, наблюдая, анализируя, запоминая. Его левая рука покоилась на колене —
