Греймист Фейр. Дом для Смерти - Франческа Заппиа
Хайке вырезала стрелку еще на одном стволе, не обращая внимания на бешеное царапанье, снова раздавшееся за несколько деревьев от нее, потом обошла дерево и вдруг выбралась на просвет.
Лес со всех сторон обступал идеально круглую поляну с небольшим домиком в центре. На двери хижины висели засушенные травы, а рядом стояла на страже древняя липа.
5
Полному сходству с собственным домом Хайке изумилась лишь на мгновение. Затем подошла к двери и прикоснулась к сухому букетику из ромашки, шалфея и остролиста, так напоминающему тот, что она сама повесила несколько дней назад. Травы были настоящими, и дверь тоже, и липа. Когда девушка толкнула дверь, та заскрипела в точности как дверь у Хайке дома: сначала застряла и прошкрябала по половицам и только потом отворилась. Хайке поднялась на порог и остановилась в дверном проеме. Теперь-то, когда она зашла так далеко, никакое наваждение, даже очень искусное, не прогонит ее прочь.
Внутри не было ни верстака, ни горшков с пряслицами и веретенами. Не валялись повсюду рабочие инструменты, кусочки пряжи и обрезки полотна. И никакой крашеной шерсти. В очаге – одна зола, а по всей комнате – толстый слой пыли. Впрочем, тут был вертикальный ткацкий станок, такой же, как у Хайке, словно те, кто отсюда переезжал, забыли взять его с собой. Хлопья пыли парили в воздухе.
На другом конце горницы, рядом со станком, стояло лицом ко входу какое-то существо. Оно застыло в полной неподвижности, как будто давным-давно терпеливо дожидалось Хайке. Не мужчина и не женщина. Очень высокое, выше доктора, с кожей белой как снег и волосами черными как деготь. Глаза – будто вода в лунном свете. На голове венец из оленьих рожек и шипов. Тяжелая волчья шкура наброшена на плечи так, что пустая безглазая волчья голова покоится на груди. Под шкурой – колышущееся, словно дым, одеяние под стать теням в комнате. Едва Хайке взглянула на это создание, как в ней поднялось то самое чувство, что некогда вызвал вид мертвой птицы, распластанной на земле. Потом картина в голове переменилась: перья сгнили, птичью плоть съели жучки, крошечный скелет рассыпался в прах. Там, где недавно лежала птица, проросли полевые цветы и трава.
Существо оглядело девушку своими черными глазами. Ноздри его раздулись.
– Ты не та же самая. Выглядишь как она, но все же отличаешься.
– А ты не ведьма, – отозвалась Хайке. От ее дыхания клочья пыли закружились в воздухе. Девушка уперлась рукой в косяк.
– Я Смерть, – сообщило существо.
– Здравствуйте, – ответила Хайке. Мать учила ее быть вежливой со всеми, кто еще не проявил себя опасным. – Здесь живет ведьма?
– Здесь живу я, – сказала Смерть. – Много лет тому назад ведьма пыталась отобрать у меня семью. Она обвиняла меня в эгоизме.
Хайке кашлянула.
– Сочувствую.
Подол сотканного из теней плаща качнулся, задев пол, и Смерть последовала туда, куда устремились струйки черного дыма, словно что-то притянуло ее туда. Она замерла в центре комнаты.
– Разве это эгоизм – хотеть семью? – спросила Смерть. – Разве это эгоизм – страшиться одиночества?
– Нет.
– Ведьма была умная. Она знала, как не подпускать меня к себе. – Смерть, нахмурившись и махнув рукой, оглянулась вокруг. – Сработала башмаки, которые делали ее быстрой, такой быстрой, что мне было ее не догнать. – (Хайке, стоявшая совершенно неподвижно, внезапно ощутила, будто всю свою жизнь смотрела на мир только одним глазом.) – Она говорила, я никогда ее не поймаю, – продолжала Смерть. – Она говорила, я никогда не трону никого из ее деревни. А я отвечала, что она временна, а я вечна. Что в лесу мои варги заберут любого, кто меня страшится. Как-то раз она не надела башмаки, и я ее догнала. Было понятно: рано или поздно, разыскивая ее, ты явишься сюда. Я сказала ей, что заберу и тебя. Заберу, как только ты войдешь.
– Я еще не вошла, – заметила Хайке. Кровь прилила к ее лицу и теперь пульсировала под кожей. – И ты не можешь меня забрать.
Смерть глянула на ноги Хайке и сдвинула брови. Тени потянулись к дверному проему.
– Башмаки, – произнесла Смерть. – Она отдала тебе свои башмаки.
Хайке развернулась и бросилась бежать. Струя зимнего холода вырвалась из дома, и со всех деревьев, окаймлявших поляну, разом опали последние сухие листья. Затрещала вдруг скованная инеем трава. Чьи-то когти вцепились в котомку, лямка порвалась, припасы и фляга вывалились на землю. Хайке споткнулась, но тут же кинулась дальше, в лес.
Какие-то тени неслись рядом: то лизнут за пятки, то потянут за юбки, то ухватят за косу. Лента выскользнула, медные и золотистые пряди распустившихся волос развевались на бегу. Хайке высматривала свои метки, но на стволах виднелись лишь уродливые шрамы.
Смерть мчалась быстро, но Хайке была быстрее. Холмы и ложбинки, путь по которым занял несколько часов, теперь моментально исчезали под матушкиными башмаками. Справа и слева среди деревьев носились громадные черные тени. Голос Смерти мягко шелестел у девушки в ушах. «Не бойся», – увещевал шепот.
«А я боюсь, – думала Хайке. – И моя мать тоже боялась. Мы все боимся».
Она принялась думать о Греймист Фейр. Вспомнила, как, будучи совсем малюткой, заглядывала в глубокий колодец в центре деревни, как высматривала яркие северные сияния и вдыхала ароматы жареного мяса, доносящиеся от костров у каравана. Вот Ульрих делает ей деревянную куколку с лошадиными волосами, потому что Лизель сломала ее игрушечного щенка. Вот они с Венцелем перед очагом в большом зале таверны учатся танцевать лендлер[2], сдвинув столы и стулья к стенам. Вот Хайке прикорнула у скрюченного липового ствола. Вот наблюдает за работой матери, слушает ее наставления, а потом шьет себе одежду, которая никогда не выцветает и снашивается куда медленнее, чем обычно бывает. Вот матушка стоит на холме в свете утренней зари – и это вовсе не молитва.
Деревья разом отпрянули назад, и лес выплюнул Хайке в холодную ночь. Шаг девушки сбился и не выравнивался до тех пор, пока бежавшее следом время ее не нагнало. Глаза с трудом привыкали к темноте. Греймист Фейр предстала перед Хайке россыпью огоньков на холмах, вся целиком – от дома Ульриха на севере до фермы Кляйнов на юге. Девушка бросилась к таверне, где на обоих этажах светились все окна до единого. Едва Хайке миновала подножие
