Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

Владик не вернется никогда. Когда начнется хрущевская реабилитация, в пятьдесят шестом пришлют бумагу: «Незаконно репрессирован, реабилитирован посмертно». И новое, почти невинное, по сравнению с прошлым, вранье: скончался в тысяча девятьсот сорок первом году в тюрьме. Хоть какое-то утешение для его матери, еще живой тогда, для сестры (моей бабушки) и выросшего к тому времени сына Юрия (вдова Талочка быстро умерла): все-таки не расстреляли, все-таки умер хоть в тюрьме, но сам!

И уж только совсем потом, поздно-поздно, при Горбачеве, появились новые, окончательные документы: осужден по статьям пятьдесят восемь-восемь, пятьдесят восемь-десять, пятьдесят восемь-одиннадцать такого-то декабря тысяча девятьсот тридцать седьмого года. В тот же день расстрелян. Место захоронения неизвестно.

Когда я эти данные разыскал при помощи «Мемориала», бабушке не стал даже говорить. Она жива была, но слишком старенькая, зачем ей нужна была эта правда…

Если дадут мне возможность кого-то спасти — пусть это будет он!

Весеннее солнце поднялось уже совсем высоко и даже начинало припекать. На близлежащей станции стало меньше народа — основные рабочие потоки в столицу ушли, в электричках перерыв. Тот алконавт, что стрелял у меня денег, куда-то делся — видно, добрал потребное. Другой мужик, пожилой, лысый, мотался по площади и вещал в прицепленный у рта микрофон: «Открылся новый магазин! Великолепная нежная грудинка и корейка! Вкуснейшая сырокопченая колбаса! Заходите, отведайте!»

И сразу есть захотелось. По лужам, льду и снегу, по нерастаявшей дачной улице я устремился к дому.

Жена в куртке сидела на террасе, грелась в лучах солнца с прикрытыми глазами. Обернулась на стук калитки, улыбнулась: «Ванечка! Долго же ты гуляешь!» А когда я подошел к ней, вскочила и повлекла меня за руку: «Пойдем!»

На солнечной полянке, там, где снег почти растаял, на бурой и скучной земле, сплошь затянутой пожухлой, умершей травой, вдруг проявились нежные, сиреневые, трепетные крокусы.

— Какая прелесть! — восхитился я. И впрямь прелесть: первые живые цветы наступающей весны, как непреложное свидетельство, что зима миновала, Пасха наступила и впереди еще многое в этом году станет цвести и нас радовать.

— Ты завтракала?

— Конечно. Тебя покормить?

— Спасибо, я сам.

Но прежде чем услаждать себя пищей, я поднялся в кабинет, вышел в Интернет и еще раз проверил данные «Мемориала» на моего двоюродного деда Владислава Дмитриевича Коломийцева: научный сотрудник Ленинградского НИИ онкологии, адрес: Ленинград, Некрасова, сорок два, квартира восемь. И — дата ареста, дата приговора, дата расстрела.

И это было все, что от него осталось. И мама его (моя прабабушка, которой я почти не помню), и жена Талочка, и бабушка моя Татьяна Дмитриевна уничтожили все его письма, все его фото. Боялись.

Я спустился вниз, на кухню. Отрезал себе добрый кусок кулича — он уже стал засыхать, черстветь, намазал его сливочным маслом и очистил два крашенных луком и освященных в Великую субботу яйца. Сделал себе кофе с молоком. Приятно было продолжать разговляться после семинедельного поста.

Жена осталась в саду — разматывать, высвобождать из-под зимнего лутрасила розовые кусты.

Я наелся и поднялся к себе в кабинет. Спать вдруг захотелось ужасно, и почему-то казалось важным заснуть именно у себя в комнате, где встретил меня во сне ангел. Скинув одежду, я устроился под пледиком и мгновенно провалился.

Сначала был очень глубокий сон — как черная угольная шахта, без картинок и видений — а потом я вдруг понял, что прекрасно выспался и пора вставать, и вроде бы даже открыл глаза и стал приподниматься с дивана — но, очевидно, это продолжался сон, потому что за моим столом, в потертом кожаном кресле, снова сидел, полуобернувшись ко мне, давешний седовласо-лысый старичок, озарял кабинет доброй своей улыбкой и сиянием своей персоны.

— Я вижу, ты все решил, — сказал он ласково.

Я поднялся с дивана и подошел к нему. Он тоже привстал с кресла и положил свою руку мне сверху на череп, словно благословляя. Ладонь его оказалась легкой, прохладной и нежной.

— Будь осторожен, — продолжил он. — Теперь это будет не сон, а все наяву, на самом деле. И ты точно так же при этом можешь пострадать, как и в обычной жизни. Впрочем, с тобой проведут подробный инструктаж.

И сразу, немедленно, он стал исчезать, да и вся декорация переменилась — и общее ощущение оказалось совершенно не как во сне. Во сне ведь ты не видишь деталей, сосредоточен на главном действии, которое с тобой происходит, — а все остальное расплывается, теряется, размывается.

Но теперь я видел все — до мельчайших подробностей, до потрескавшегося бетона у меня под ногами, до ламп неонового освещения, тянувшихся по бетонному потолку, которые были по-промышленному затянуты в сетчатые панцири.

Вместе с неким сопровождающим мы шли по длинному бетонному коридору, похожему на подтрибунное помещение, какие приняты были на старых стадионах, — вроде бы по таким, ничем не украшенным коридорам выходили в фильмах прошлых лет на матч атлеты. Однако в отличие от стадиона в этом коридоре светили уже упомянутые мной лампочки в оплетке, а по стенам, словно в тоннеле метро, змеились несколько толстых кабелей.

Тоннель оказался длинным, он чуть изгибался, и мы по нему целеустремленно шагали вдвоем — но не с тем светящимся человеком, который благословил меня, — нет, то был совсем другой: бритый, сухой, холодный, деловитый. Он был одет в костюм, но без галстука, а из наружного кармана его пиджака торчали несколько авторучек и карандаш. Чем-то он напоминал конструктора-ученого-шестидесятника, персонажа роммовского фильма «Девять дней одного года» — да и антураж вокруг выглядел к тому давнему кино подходящим. По пути этот сопровождающий меня инструктировал:

— Вы одеты и экипированы сообразно той эпохе, в которую вы отправляетесь.

На ходу я оглядел себя самого. И впрямь: надеты на мне оказались черные, довольно кондовые ботинки, парусиновые широкие штаны и спортивная блуза с дырочками и шнуровкой на вороте — примерно как у девушки в футболке со знаменитой картины Самохвалова. Только моя блуза оказалась однотонной, серой и с длинными рукавами. А на голове — я пощупал — кепка. Мой спутник продолжал:

— У вас есть деньги, имевшие хождение там и тогда — впрочем, немного, пропитаться день-два вам хватит, но не больше. — Я залез в правый карман и обнаружил пачку разноцветных рублей — подобных я в своей жизни не встречал, только в музеях: разноцветные пятерки и трешки с виньетками, сценами труда и без портретов вождей. — Если залезете в другой карман, найдете документ на ваше имя — практически как подлинный, способный пройти любую тамошнюю проверку, —