Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Да, может, и не в операции дело, а в общем состоянии ракетного академика? Очень его здоровье подорвало пребывание на Колыме — всего четыре месяца он там провел, но неслучайно те заведения, где он осенью тридцать девятого очутился, лагерями смерти называли. Семьсот человек трудились вместе с ним на прииске Мальдяк, а за один только день той зимой тридцать девятого умирали десять — пятнадцать зэков. За одну зиму списочный состав прииска обновлялся почти полностью. На смену присылали новых заключенных.
Когда в августе бодрый тридцатидвухлетний зэка Королёв прибыл на прииск — семьсот километров от Магадана вглубь материка — по утрам выбегал из палатки делать зарядку. А уже в декабре того же тридцать девятого его приятель, бывший директор авиазавода Усачев, а в тот момент авторитетный зэк — нашел его совершеннейшим доходягой, лежавшим под грудой тряпья и не встававшим с нар: Королёва почти добили ужасное питание, каторжный труд и нехватка витаминов. Из-за цинги семнадцати зубов лишился Сергей Павлович в ту зиму.
Может, если б не тот арест и, главное, рудники, Королёв дожил бы не до шестьдесят шестого года, а до восемьдесят девятого? Как дожил его друг начальных лет, и тоже сталинский сиделец, и тоже будущий ракетный академик Глушко? Всем ведь была похожа на королёвскую судьба Глушко — и арест, и следствие — да только тот из тюрьмы сразу попал в шарашку, где занимались умственной работой и спали на простынях. А Королёву для начала выпала Колыма — и в итоге он на четверть века раньше своего друга-соперника Богу душу отдал.
Может, броситься через толщу лет в тридцать восьмой год к тридцатидвухлетнему, молодому и красивому ракетному инженеру Королёву, пока его еще не арестовали, и убедить, уговорить, упросить: бросить все — семью и маленькую дочку, да и любимую работу, уехать куда-нибудь в глушь, на шахту, на рыболовецкий сейнер или на стройку. Не один и не два мы знаем теперь таких случаев — люди, почувствовавшие в тридцатые, что кольцо сжимается, убегали, и репрессивная машина их не искала. И в итоге они выживали. Разве он не видел, Сергей Павлович, что снаряды падают совсем рядом: арестованы руководители Ракетного института Клейменов и Лангемак, уже взяли того же Глушко — почему же он сидел и чего-то ждал? О, эта прекраснодушная песня тогдашних честных людей: «Ведь я ни в чем не виноват! Органы зря не сажают. Разберутся, невиновных выпустят». И как втолковать им, что сажают-то именно невиновных? И цель властей — не разобраться или наказать преступника, а уничтожить все живое, чтобы оставшимся внушить страх и покорность.
Значит, Королёв? На него израсходовать свою «ангельскую попытку»? Но мне вдруг подумалось: а вдруг в судьбе Сергея Павловича и без меня кто-то уже устроил всевышнее вмешательство? Ведь само колымское спасение будущего главного конструктора выглядело настоящим чудом — уж не помог ли здесь ангел? Сперва зэка Усачев, который сумел поставить себя в авторитете и среди воров, и перед лагерным начальством, переводит будущего ракетного академика в лазарет, и там его отпаивают, спасая от цинги, картофельным да капустным отваром. А потом зэку Королёву приходит из Москвы вожделенный вызов на пересуд. И его отправляют одного, без конвоя, с прииска Мальдяк назад, в Магадан: куда он сбежит в заснеженной пустыне!
Стужа, ветер, минус тридцать — сорок — пятьдесят. Какая температура была в ту зиму на Колыме? Одно известно: было плохо. Ватник, чуни и впереди семьсот верст пути. И сначала Королёву попадается водитель полуторки — который едет один, поэтому сажает путника не в ледяной кузов, а в относительно теплую кабину. Потом, на остановке — и это реальным чудом выглядит! — будущий академик и творец космических побед вдруг находит у колодца буханку свежеиспеченного хлеба. И, конечно, эта буханка спасает его, больного, оголодавшего.
Королёв спешит в Магадан, чтобы успеть на последний в навигацию теплоход «Индигирка». Ведь если он не успеет на него, не уплывет во Владивосток — зимовать ему на Колыме до тех пор, пока не откроется навигация снова. А в лагере, зимой, пусть не на прииске, а в Магадане, бог знает что с ним может случиться.
Но Сергей Палыч опаздывает на «Индигирку». И тоже — не вмешательство ли ангела-хранителя помогло? Потому что «Индигирка» гибнет в проливе Лаперуза. (Капитана потом расстреляют — принял сигнал японского маяка за наш.) Некоторые «вольняшки» еще спасаются, а зеки, которые в трюмах, гибнут все — семьсот сорок один человек.
Бодрым шагом я дошел к ближащей к дому станции. «Как же можно так, — думалось, — издеваться над собственным народом — да ведь никаких ангелов не хватит, и целого ангельского батальона!» А потом вдруг как ударило изнутри: «Королёв-то ладно! Королёв-то жив остался! У него, и верно, свой ангел был! Свой, собственный, близкий — ему! А ведь у меня в семье есть и свой мученик — которого надо спасти! Которого я могу оградить от неминуемой смерти!»
С самого детства моя бабушка рассказывала мне про собственного любимого братика по имени Владислав, Владик. Еще бы она его не любила — старший брат, на два года разница.
«Танечка, — спрашивал он ее в темные годы революции, — ты за кого, за большевиков?» — «А ты, Владик?» — «Я-то за большевиков!» — «Тогда и я тоже!»
Такое вот было семейное предание — возвышающее коммунистов, да ведь и Владика тоже. Он был, по словам бабушки, светоч, умник, образованнейший и рассудительный. Красавец, уехал из провинциального Краснодара, поступил на биофак Ленинградского университета. Стал генетиком, вел исследования в области наследственности и влияния генов на заболеваемость, был распределен после вуза в соответствующий ленинградский НИИ. Защитил диссертацию — одним из первых в СССР (звание кандидата наук восстановили в тридцать четвертом), женился, родил сына. Впереди — высокая карьера, служение стране и людям.
Ан нет, в тридцать седьмом его взяли. Никто не знал, за что.
Потом однажды перестали принимать передачи и семье объявили приговор — как и все в этой истории, ложный: «Десять лет без права переписки». Его жену, Талочку, как все в семье ее называли, тоже арестовали — выслали в Казахстан как ЧСИР: «член семьи изменника Родины». Только сына, трехлетнего Юрочку, удалось вырвать из безжалостно прожорливой машины: его усыновила домработница.
Талочка вернется в Краснодар к сыну Юрочке через пять лет, в самую войну: без
