Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута
И раз-два…
Побежали.
Спокойно. Сохраняя дыхание. Как Еремей учил. Воздух здесь тяжёлый и по ощущениям разреженный. И потому вдохи вроде глубокие делаю, а всё одно не хватает. Вязкий, липкий, воздух сопротивляется, что вдоху, что выдоху. И скоро там, внутри, начинает хлюпать. Под ногами хрустит трава.
Три и четыре.
И не думать.
Тьма впереди маяком.
Шуваловы держатся сбоку. Герман бежит легко, а вот Димка опирается рукой на спину твари, точно её придерживая за загривок. Но тоже бежит.
Тимоха рядом, не выпускаю его руки.
И эти трое, они смотрят исключительно под ноги, а Мишка перекинул Венедикту ремень, чтобы не отстал и не потерялся. Добрый он у нас.
— В центр давайте, — взгляд цепляется за траву, где-то там, у горизонта. Она приходит в движение и тотчас застывает. Но там, в ней, уже кто-то есть. И этот кто-то чует добычу.
Как и Призрака.
Тот замирает резко и вдруг, разворачиваясь в сторону. Шея его выгибается, перья растопыриваются и грозный клёкот предупреждает того, скрытого, чтоб не приближался.
— Быстрее…
А запах вот, я его почти вижу, толстые нити, чуждые этому миру, а потому и не размываются они. И не тают.
— Вперёд. Вперёд! — команда Венедикта работает, как хлыст. И огневики, сбавившие было ход, прибавляют шагу. Я слышу сиплое дыхание людей. Вижу перекошенные лица.
Им тяжело.
Им куда тяжелее, чем мне. Они слепы. Растеряны. Напуганы. И этот мир чует слабость, а потому наваливается с новой силой.
А Тимоха вдруг замирает.
Вот прямо резко останавливается и всё.
— Тим…
Чтоб тебя.
Запах яркий. И значит, до полыньи рукой подать, но братец вон не спешит. Головой тряхнул, фыркнул и стоит, щурится.
— Тим, надо идти, — я дёрнул его за руку. — Тима, там Танюшка… надо идти!
Мишка тоже останавливается.
— Миш, уходи.
— Нет, или все, или никак, — он щурится.
А тварей там, на небе, уже десятки. Они мечутся, то сбиваясь в плотное облако, то рассыпаясь. Но не спешат опускаться.
— Тим… ты что, Тимоха…
Братец молча шагает в сторону. Взгляд его скользит по траве, по сухим стеблям, отливающим мёртвой желтизной.
Что за…
И пищит впереди Буча. Её голос нервный, зовущий. Тимоха идёт на этот писк. А я оборачиваюсь. Люди остановились. Ждут? Чтоб их всех…
— Тимоха, стоять!
Кричать бесполезно. Он не слышит или плевать он хотел на меня.
— Миша, ты за остальными смотри…
Я бросаюсь следом.
Вот опять же, местный мир обманчив. Кажется, Тимоха сделал всего пару шагов, но при этом оказался далеко впереди. Фигура его начала размываться, грозя в любой момент просто исчезнуть. И я бегу следом, уже не обращая внимания на то, что сзади.
А он всё так же упрямо бредёт вперёд.
Куда?
Трава становится ниже. Жестче. Стебли её бьют по ногам, цепляются за ткань, точно желая задержать меня. То тут, то там из плотного войлочного покрывала корней вырываются обломки камня. Эти не выглядят огромными, скорее уж выделяются цветом — яркой мраморной белизной. И все вместе выглядят обломками чего-то цельного, огромного.
Камней становится больше.
И вот уже трава сползает драным одеялом, из-под которого выглядывает каменное основание. Чего? Кто бы знал.
Я даже остановился.
Ненадолго.
Тем паче и Тимоха перестал убегать.
— Тим, это всё, конечно, офигеть, до чего интересно, но…
Голос сипловат. И горло дерёт. Местный тягучий воздух, которым тяжело дышать, сделался вдруг ещё и сухим.
Камень хрустит.
Белый.
И белизна эта яркая, как снег под солнцем, хотя тут ни снега, ни солнца. Но щурюсь, прикрываю глаза, чтобы не ослепнуть. А заодно осматриваюсь.
Круг.
Неровный — степь пытается прикрыть его, и края давно ушли под полотнище травы. Но он всё равно держит кривую эту границу. Чуть дальше из белизны поднимаются остатки четырехгранных то ли колонн. Одна сохранилась выше моего роста, но трещины уже разрезали белизну, поэтому оставалось ей немного.
Я не удержался, потрогал, ощутив под пальцами зеркальную гладкость.
Надо же…
А вот за границей этих колонн пол уходил вниз, причём уклон, вначале едва заметный, с каждым шагом становился всё более ощутимым. При этом камень основания не утрачивал цельности. Здесь не было не то, что трещин, намёка на них. Будто просто кто-то взял и выплавил в центре углубление. А уж в нём и воздвиг очередной четырёхгранный постамент, правда, расколотый пополам. А из трещины сочилась чёрная жижа, и её в каменной миске набралось прилично так.
Я нервно обернулся, убеждаясь, что все-то тут на месте…
И дёрнул Тьму, показав ей картинку.
— Хорошо. Сила. Пить. Ты. Пить.
Я?
Что-то не было у меня желания пробовать на вкус эту штуку.
А вот у Тимохи собственное мнение имелось. Он, присев на корточки, пальцы в жижу засунул, поднял и, склонив голову на бок, смотрел, как стекают с них тонкие нити.
— Тим, погоди, — я попытался отстранить братца, но проще гору сдвинуть. — Стой…
Кто б меня послушал. Пальцы пошли в рот и Буча радостно свистнула. А Тимоха снова протянул руку, зачерпнув жижу полной горстью. Когда же я вцепился в эту руку, просто проворчал что-то недовольное и стряхнул. Легко так.
Чтоб…
— Что происходит? — Мишка, само собой, в стороне не остался. И не один пришёл. Правильно, разделяться в нынешних условиях глупо, но и тащить всех сюда не хочется. Правда, Воротынцевские вряд ли что-то увидят,
