Мёртвые души 11. Финал - Евгений Аверьянов
Я выдохнул, и слова вышли сами, устало, почти буднично, как комментарий к чужой неудачной идее:
— Фарш невозможно провернуть назад.
Никто не рассмеялся. Не оценил шутки. Ну и чёрт с ними.
Толпа не отступила. Не дрогнула. Они просто сделали то, зачем пришли: сомкнули шаг.
Сразу плотнее, ближе.
Как вода, которая нашла щель и теперь лезет в неё всем объёмом.
Я почувствовал это физически: давление на щиты выросло, фиксации пошли чаще, сектора закрывались быстрее. Они видели, что я ещё могу убивать. Значит, нужно было не дать мне выбрать цель.
Мне оставалось одно — продолжать.
Не потому что я верил в чудо.
Потому что чудо в этой ситуации выглядело просто: ещё один шаг вперёд.
Глава 23
Доспех больше не был доспехом.
Он не собирал удары, не перераспределял нагрузку, не «подхватывал» движение. Он существовал как остаток идеи — обломки, вплавленные сегменты, клочья защиты, которые держались не по конструкции, а по инерции.
Каждый новый удар что-то делал с ним.
Один — оторвал пластину с бедра, и она улетела в сторону, оставив под собой обожжённую плоть и резкий холод, который пришёл не снаружи, а изнутри.
Другой — вплавил край нагрудника глубже, так, что металл больше не жёг, а стал частью боли — постоянной, тупой, без пиков.
Третий — сорвал защиту с плеча, и я почувствовал, как кость приняла удар напрямую, без посредников.
Металл был внутри меня.
Он тянул мышцы, мешал сокращению, резал при каждом движении. Где-то жёг, где-то, наоборот, забирал чувствительность, оставляя онемение, будто пальцы уже не мои.
Левая ладонь слушалась с задержкой.
Два пальца перестали чувствовать рукоять — я держал клинок по памяти.
Я отметил это как факт.
Не как проблему.
Боль перестала быть сигналом. Она стала фоном, как шум ветра или гул далёкого боя. Иногда она вспыхивала ярче — когда очередной кусок доспеха ломался или плавился — но я не реагировал. Реакция требовала ресурса, а его не было.
Я продолжал убивать.
Не сериями.
Не красиво.
Без попыток «зачистить сектор».
Один шаг — один враг.
Короткий поворот корпуса — удар в шею.
Полшага назад — клинок снизу в пах, где на броне часто экономят.
Смещение и локоть врага ломается под собственным импульсом.
Я не гнался за количеством.
Я убирал тех, кто мешал дышать.
Враги платили числом.
Они падали слоями — кто-то сразу, кто-то через несколько секунд, кто-то успевал понять, что умирает, и это понимание было хуже самой раны. Их было много. Слишком много, чтобы считать, но недостаточно, чтобы остановиться.
Я платил самой жизнью.
Каждое движение отзывалось внутри скрежетом, будто я двигаюсь с песком в суставах. В груди что-то тянуло при вдохе, и я дышал неглубоко, экономя целостность.
Доспех больше не защищал.
Он мешал.
Он тянул вниз.
Он был якорем, который нельзя сбросить.
Но и врагам он мешал — они не понимали, где заканчивается металл и начинается плоть. Их удары часто приходились в расплавленные участки, которые уже не были «уязвимыми» — они были бесполезными.
Я использовал это.
Подставлялся туда, где боль уже ничего не решала.
Берёг то, что ещё могло двигаться.
Где-то рядом разорвался очередной импульс, и меня качнуло. Я устоял, вбив каблук в песок, чувствуя, как через подошву проходит вибрация, доходит до колена и гаснет в бедре — там, где доспех уже не спорил с телом, потому что стал его частью.
Я выпрямился.
Медленно.
Не для врагов.
Для себя — чтобы поверить, что ещё стою.
Вроде "не упал".
Значит, бой продолжался.
Поле изменилось.
Оно осело, как оседает земля после долгого дождя: тяжело, неровно, с тянущей пустотой под ногами.
Тела лежали слоями.
Где-то — наваленными кучами, где удар был плотнее.
Где-то — разрозненно, будто их бросали на ходу, не успев добить.
Часть ещё жила: дергалась, тянулась, пыталась подняться, но ноги не слушались или туловище больше не собиралось в целое.
Кто-то стонал.
Кто-то хрипел, захлёбываясь собственной кровью или энергией, которая уже не находила контура.
Кто-то молчал — и это молчание было самым честным.
Я отметил это автоматически.
Примерно треть.
Не точная цифра — ощущение плотности.
Как если бы поле перестало быть сплошным и стало пористым: здесь пусто, там ещё держатся, здесь уже нечему сопротивляться.
Треть противников была мертва или выведена из строя.
Не победа.
Даже не перелом.
Потому что давление не снизилось.
Оно не стало слабее — оно стало иначе.
Ряды сдвигались, заполняя пустоты.
Те, кто шёл сзади, не ускорялись и не замедлялись — просто занимали места тех, кто упал.
Как вода.
Я видел, как линии замыкаются, как меняется шаг у новых групп, как они перестают учитывать раненых и начинают работать по тем же схемам, что и раньше, будто поле только что очистили от мусора.
Меня качнуло.
Ноги дрогнули от усталости, которая больше не пряталась. Колени подогнулись, и я поймал себя на том, что ставлю стопу не туда, куда хотел, акуда получилось.
Я переставил ноги сознательно.
Сначала левую.
Потом правую.
Медленно, с усилием, как если бы поднимал их не из песка, а из вязкой глины. В бёдрах отозвалось тянущей болью, в пояснице — тупым нажимом, будто кто-то положил туда тяжёлый камень.
Я выпрямился не сразу.
Дал телу секунду, чтобы согласиться с положением.
Секунду, чтобы дыхание выровнялось хоть на два удара. Последний меч потерялся уже давненько, но мой арсенал не ограничивался только клинками.
Копьё всё ещё было в руке.
Я чувствовал его хуже, чем раньше, всей рукой сразу, через остатки расплавленного металла и ноющую плоть. Но оно было здесь. Опора. Линия. Последний аргумент.
Я опёрся на него чуть сильнее, чем позволяла гордость, и тут же убрал лишнее давление — не дать врагам понять, что это не жест, а необходимость.
Поле смотрело на меня.
Сжатой массой, готовой снова двинуться.
Я не стал считать дальше.
Треть — это результат.
Остальное — работа.
Я стоял.
Пока стоял — бой продолжался.
Копьё перестало быть просто оружием.
Я понял это не сразу. В тот момент, когда шаг стал короче, чем планировалось, а вес ушёл не в стопу, а в плечо. Древко приняло его без возражений. Жёстко. Надёжно. Как принимают то, что давно должно было стать частью схемы.
Теперь я опирался на копьё между ударами.
Не демонстративно.
Не как раненый, который
