Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин
— Понял, — сказал Жуков.
Великан смотрел на него секунду — как будто ответ его удивил, или как будто он вообще не ожидал ответа. Потом кивнул, развернулся и пошёл дальше вдоль тоннеля — проверять других.
Жуков проводил его взглядом.
— Бугор из девяностых, — пробормотал он себе под нос. — Только покрупнее. И палка вместо матюков. В остальном — один в один.
Он наконец нормально огляделся — впервые с тех пор, как открыл глаза. По-прорабски: методично, слева направо, снизу вверх. Оценить обстановку. Понять, где ты и что вокруг.
Тоннель был огромный.
Жуков видел шахты — в документальных фильмах, один раз на экскурсии в музее горного дела, куда его затащил приятель в девяносто третьем. Там тоннели были — полтора человека в высоту, бетонные крепи, низкие потолки, ощущение, что гора давит. Клаустрофобия и уголь.
Здесь потолок уходил вверх метров на десять, может больше — в темноте точно не видно. Тоннель в ширину — как хороший заводской цех, метров двадцать, не меньше. Стены не бетонные — живая порода, тёмно-серая, местами почти чёрная. И в этой породе — везде, куда падал свет факелов — золотые прожилки. Толстые, тонкие, пересекающиеся. Не блёстки, не намёк — настоящее золото, тупо вделанное в камень самой природой.
Жуков смотрел на стены и думал: сколько здесь. Сколько тонн, сколько миллиардов, сколько всего.
Потом подумал: и всё это добывают руками. Вот этими вот руками — те молчаливые люди с кирками, которые работали вокруг него как заведённые.
Он посмотрел на людей внимательнее.
Их было много — только в этом участке тоннеля он насчитал человек сорок. Разные — мужчины, женщины, молодые все, старых не было ни одного. Одеты одинаково: что-то вроде грубой ткани, обмотанной вокруг бёдер, сверху голо. Ни обуви нормальной — какие-то куски кожи, привязанные верёвками. Работали — кто киркой, кто руками, кто тащил мешки к большим корзинам у стены.
Молча. Все — молча.
Моргают, дышат, двигаются. Но глаза… глаза как у того надсмотрщика. Пустые. Не несчастные, не злые, не покорные даже — просто пустые. Как будто внутри никого нет. Как будто там, где должен быть человек — просто программа. Копай. Неси. Копай.
Ё-моё.
Лулу. Дед знал это слово — не то что слышал раньше, а именно знал, изнутри, как знают родной язык. Как будуто флэшка с инфо в мозгах активировалась. Лулу. Так они называли этих людей. Так называли его. Лулу — это просто «работник». Или «примитивный». Или и то и другое сразу, в одном слове.
Он поднял кирку — она лежала рядом, видно, его инструмент — и взвесил в руке.
Тяжёлая. Хорошая сталь — нет, не сталь, что-то другое, потемнее. Бронза, может. Рукоять деревянная, отполированная чужими ладонями. Сколько рук её держало до него — не сосчитать.
Жуков подошёл к стене. Посмотрел на золотую жилу — толстая, сантиметров пять в ширину, уходит наискосок вглубь породы. Он потрогал породу рукой. Мягковата. Ладно. Сварщик он или кто — он сорок лет смотрел на металл и понимал, как с ним работать.
Ударил.
Кирка вошла хорошо — порода откололась куском, золотая жила блеснула. Дед посмотрел на результат. Профессионально посмотрел — с прищуром.
— Жила идёт под углом двадцать градусов, — пробормотал он. — Порода слоистая, буду бить по слою — эффективнее. Вот здесь — и здесь.
Ударил ещё раз. И ещё. Правильно, по слою — порода отходила кусками, золото обнажалось.
Тело работало хорошо. Очень хорошо — пугающе хорошо. Каждый удар — точный, сильный, без лишнего расхода энергии. Жуков привык, что тело — это переговоры: хочешь сделать, упрашиваешь, тело говорит «посмотрим», иногда соглашается, иногда нет, спина своё веское слово всегда имела важнее прочих. Здесь — никаких переговоров. Сказал телу — тело сделало. Молодое было тело. Злое какое-то от здоровья.
Он работал и осматривался одновременно.
Тоннель уходил в обе стороны — в темноту, без конца. Где-то далеко слева слышались удары, голоса надсмотрщиков, скрип — тележки, наверное. Справа — тише, только редкие удары кирок. Потолок над головой — живой камень, кое-где укреплённый деревянными стойками. Кое-где не укреплённый — и дед автоматически отметил: вот там порода нависает. Нехорошо. Там трещина. Там сырость, значит, вода где-то близко.
Прораб не перестаёт быть прорабом. Даже под землёй. Даже в чужом теле. Даже — он поморщился — в рабстве у кого-то, кто называет его «Лулу» и тыкает палкой. Был прораб — стал раб.
Он бросил взгляд на соседей.
Справа от него копал парень — молодой, темноволосый, с хорошими плечами. Копал неправильно — бил поперёк слоя, кирка отскакивала, порода не шла. КПД никакой. Жуков смотрел на это минуты три и не выдержал.
— Эй, — сказал он тихо.
Парень не отреагировал. Продолжал бить — в лоб, без толку.
— Эй. — Жуков тронул его за плечо. — Ты неправильно бьёшь. Надо под углом, по слою. Смотри.
Парень обернулся.
Глаза — пустые. Смотрит на деда и не видит его. Как смотрят в стену.
Жуков смотрел в эти глаза и чувствовал, как холодное внутри становится ещё холоднее.
— Понял, — сказал он сам себе. — Понял.
Отвернулся. Начал бить снова — правильно, по слою, методично. Думал.
Значит, так. Он — в шахте. Под землёй, глубоко. Копает золото. Рядом — люди, которые либо не могут говорить, либо не хотят. Охраняет здоровенный тип с палкой, который называет их всех «лулу».
Язык он понимает. Это странно — он вообще кроме русского знал только немного немецкого со школы и три матерных слова по-украински. Но этот язык — понимает. Как родной. Откуда — непонятно. Ладно. Потом разберётся.
Тело чужое — молодое, здоровое, сильное. Его разум, его память, его семьдесят девять лет — в чужом теле. Как это вышло — тоже непонятно. Тоже потом.
Сейчас — главное.
Он жив. Он соображает. Он умеет работать и умеет смотреть. Значит — есть шанс.
— Эх, Жуков, — пробормотал дед, опуская кирку в породу. — Куда тебя занесло.
И в этот момент — в голове снова моргнуло зелёным.
- - — - -
Жуков остановился.
Поставил кирку. Потёр висок — зелёное не исчезло, наоборот, стало ярче. Не больно. Не головокружение. Просто — присутствие. Как экран в тёмной комнате: не мешает, но
