Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин
«Помнит игигов,» — снова подумал он. — «Не по рассказам — сам помнит. Это значит — видел их. Говорил с ними, может. А игиги — это генетический материал для людей. Это наша половина. Та, которую Нинхурсаг смешала с приматом».
Система мигнула:
[Дизайн-код: 16 %. +1 % — зафиксирован потенциальный носитель информации об исходном геноме. Рекомендация: контакт.]
Дед смотрел на уведомление.
Шестнадцать процентов. Система засекла старика раньше, чем он сам принял решение идти. Раньше, чем сказал хоть слово.
«Значит, точно надо,» — подумал он. — «Когда Система даёт плюс за человека, которого я ещё не видел — это не совпадение. Это наводка».
Он убрал уведомление. Лёг — не спать, просто горизонтально, дать телу отдохнуть. Закрыл глаза.
И почти сразу — не голос, не Система. Что-то другое.
Ощущение.
Как будто кто-то смотрит. Не враждебно — просто смотрит. Внимательно, изучающе.
Дед открыл глаза.
Небо над прорехой в тростниковой крыше — тёмное, со звёздами. Тихо. Никого рядом.
Но ощущение не ушло.
«Это не Энки,» — понял он сразу. — «Энки я уже знаю — он другой. Это кто-то, кто умеет смотреть через нейросеть. Кто-то, кто знает, как».
Пауза.
Потом — одно слово. Не голос — скорее мысль, но не его. Чужая, как тогда с Нин. Только не холодная.
Тёплая.
«Завтра».
Дед заснул, глядя на звёзды в дырявой крыше.
Старик с третьей стоянки уже знал, что он придёт.
Глава 19. Новое — хорошо забытое старое
Дед проснулся раньше всех.
Это было привычно. Семьдесят девять лет — или сколько там ему теперь считать? — организм давно решил, что спать до рассвета непозволительная роскошь. Тело молодое, а рефлексы старые. Один из его личных парадоксов.
Полежал немного, позырил в прореху в крыше. Звёзды уже побледнели — небо переходило из чёрного в тёмно-синее, медленно, без спешки. Хорошее небо. Без рекламных баннеров, без самолётных следов, без вышек 5G на горизонте.
«Хотя вышку они тут, наверное, называют как-нибудь по-своему,» — подумал он. — «Сигнальный зиккурат. Или месопотамский роутер».
Где-то в голове слабо пульсировало — не тревожно, почти незаметно. Вчерашнее «Завтра». Тёплое, как будто кто-то подержал руку на лбу. Не Энки — Энки другой, у него интонации профессора на экзамене.
Дед встал тихо, не потревожив никого. Подобрал сандалию. Вышел из-под навеса.
Третий костёр совсем угас — только серый пепел. Четвёртый тлел. Кто-то из Арановых людей дежурил у огня — дед не стал смотреть, кто.
Пошёл к ручью.
Хава стояла у воды.
Накидка была брошена на плоский камень у берега. Она стояла по колено в воде — в одном тонком полотне, намокшем снизу, прилипшем к коже. Наклонилась, зачерпнула ладонями воду, плеснула себе в лицо. Выпрямилась. Откинула голову назад — замерла так, лицо к светлеющему небу. Вода стекала по шее, по ключицам, уходила дальше — туда, куда влажная ткань облегала всё, что под было под тканью.
Дед остановился.
Стоял и смотрел. Дольше, чем следовало.
Тонкая. Не по-детски — по-женски тонкая: в талии такой перехват, что казалось — ладонями обхватить и пальцы сойдутся. Бёдра плавные, округлые, ткань их не скрывала — только намекала, и намёк этот был совершенно недвусмысленный. Шея длинная. Линия от уха до плеча — такая, что у деда что-то коротко замкнуло в голове, и он одёрнул себя — хоть и не сразу.
«Жуков,» — сказал он себе наконец. — «Семьдесят девять лет тебе. По паспорту. Помнишь паспорт?»
Тело ответило. Молодое, двадцатилетнее, совершенно бессовестное тело ответило коротко и ясно: паспорт — бумага, а тут — вот это.
«Тебе слова не давали,» — сказал он телу.
Тело не согласилось.
«Ладно,» — сдался дед. — «Стой тут молча хотя бы».
Он перевёл взгляд на воду. На камыш. На противоположный берег. Камыш был совершенно ни при чём, но смотреть на него было безопаснее.
Он вспомнил тёщину библиотеку. Галинина мать держала полки аккуратно — Пушкин, Толстой, подписные издания. И где-то на нижней полке, за справочником по домоводству, стояла тонкая книжечка. Издание семьдесят третьего года. Антирелигиозная агитация. Зачем-то пролистнул и обнаружил главу про «Песнь Песней». Как пример, про развращенное феодальное общество, не познавшего ещё морального кодекса строителя коммунизма.
"..глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;
зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;
как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими;
шея твоя — как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем — все щиты сильных;
два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями…"
«Вот же зараза,» — подумал он. — «Поэт этот, Соломон, знал, о чём писал».
— Не спишь? — сказал он вслух.
Хава не вздрогнула. Обернулась медленно — как человек, который слышал шаги давно и просто ждал. Волосы распущены, длинные, мокрые на концах, тёмные, прилипли к шее. Смотрела без удивления и без смущения. Просто смотрела — прямо, спокойно, как умела только она.
— Давно, — сказала она.
У деда перехватило что-то в горле. Он кашлянул.
— Ручей холодный?
— Нет.
Она вышла из воды, взяла накидку с камня, набросила на плечи. Потянулась за деревянным гребнем — значит, шла сюда намеренно. Начала расчёсывать волосы, не глядя на него.
Дед сел на берег. Умылся. Прохладная вода немного помогла.
— Как нога? Беспокоит? — спросил он.
Порез на ноге она замотала вчера сама, молча. Дед замечал, как ходит — почти незаметно, но чуть берегла правую.
— Заживает, — сказала Хава. — Беспокоит не это.
— А что?
— Думаю про старика. Зу. Аран говорит — он знает что-то важное.
— Я тоже думаю, — сказал дед.
— Тебе Система что-то показала?
— Пульсирует. Не кричит, не приказывает. Как компас.
— Что такое компас?
— Штука, которая показывает, куда идти. Но сама не идёт. Идёшь ты.
Хава посмотрела на него — серьёзно, без улыбки, но как-то иначе, чем обычно.
— Ты странный, — сказала она.
— Это комплимент?
— Да.
Дед хмыкнул. Встал, вытер руки о штаны. Небо уже светлело по-настоящему — розово, с той стороны, откуда приходит утро.
— Идём, — сказал он. — Пока все не проснулись.
Она убрала гребень
