Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников
— Да, — кивнула Зимина. — Я уже слышала о Шереметьеве.
Граф Глеб Александрович Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом. Теперь — горстка атомов, рассеянных в вакууме.
— Этот новый советник императора, — продолжила Настасья, — твой друг Густав Адольфович Гинце… Тот, что придумал взорвать командующего при помощи робота. Похоже, он просто гений.
Что-то кольнуло у меня в груди — не боль, скорее застарелая заноза, которая никак не хочет выходить.
— Да, — я услышал, как мой голос стал суше. — Но он давно уже не мой друг.
Настасья приподняла бровь — насколько это было возможно в её положении.
— Я думала…
— Это долгая история, — оборвал я, не желая продолжать. Гинце, наши общие годы, то, что случилось потом — всё это было слишком запутанным, слишком болезненным для разговора у больничной койки.
Она посмотрела на меня тем особым женским взглядом, который словно снимает слой за слоем, добираясь до того, что ты прячешь даже от себя. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда о приятном. Как планируешь праздновать свои тридцать четыре?
Я не удержался от фырканья.
— Праздновать? Мы только что выиграли сражение ценой трети флота, половина старших офицеров лежит в таких же капсулах, как ты, а первый министр Граус наверняка уже склонился над картой, выбирая место для нового удара. Какие, к чёрту, праздники?
— Вот именно поэтому, — она улыбнулась, и эта улыбка неожиданно преобразила осунувшееся лицо, вернув ему что-то юное, почти девичье. — Если не праздновать победы, Александр Иванович, то зачем вообще побеждать?
Я хотел ответить — что-нибудь умное и циничное, в своём обычном стиле — но коммуникатор на запястье выбрал именно этот момент, чтобы ожить. Короткий сигнал, мигающий значок приоритетного сообщения. Электронный секретарь Его Императорского Величества Ивана Константиновича. Меня ждали в главном корпусе резиденции.
— Вызывают? — Настасья прочла ответ на моём лице раньше, чем я успел его озвучить.
— Император.
— Тогда иди. Не заставляй ребёнка ждать. Тем более, если этот ребёнок носит корону.
Я кивнул и двинулся к выходу, но её голос догнал меня у самой двери:
— Александр…
Я обернулся.
— Я сокрушаюсь, что из-за этой дыры в груди не смогу какое-то время участвовать в операциях. — В её тоне слышалась неподдельная досада. — Как и Яков Васильевич Гревс — он в соседнем боксе, тоже после орбитального боя.
Яков Гревс. Вице-адмирал, командир 19-й дивизии. Ещё один, заплативший кровью за нашу победу.
— Ничего, — я постарался, чтобы улыбка выглядела ободряющей. — Поправляйтесь, госпожа контр-адмирал. На ваш век войны хватит с избытком. Сил, противостоящих юному императору, — целый зверинец: Граус, Дессе, имперские князья с их свитами, мятежные адмиралы… А ещё османы, американцы и поляки, которые рыщут по приграничным секторам, зализывая раны и выжидая момент, чтобы наброситься снова. Дэвис и его стая никуда не делись — они просто затаились.
Настасья смотрела на меня с выражением, которое я не мог до конца расшифровать. Тревога? Нежность? Что-то третье, чему я не знал названия?
— Берегите себя, Александр Иванович. Вы нужна нам живым.
— Поправляйтесь, Настасья Николаевна.
Дверь бокса закрылась за мной с мягким шипением, отрезая голубое сияние медицинского оборудования. Коридор встретил приглушённым гулом вентиляции. Мимо прошли роботы-санитары с гравитационной каталкой — неподвижная фигура в бинтах, ещё одно имя для статистики потерь.
Тридцать четыре года. Сколько из них я провёл среди таких вот коридоров, среди этих запахов, среди людей, которые платили за победы частями собственных тел?
Путь от госпиталя до главного корпуса вёл через парк с зелеными и ярко-оранжевыми деревьями. Генерал-губернатор Борисевич, судя по всему, в свое время не жалел средств на обустройство резиденции. Утреннее солнце Суража-4 пробивалось сквозь кроны, рисуя на гравийной дорожке кружевные тени, и на несколько минут я позволил себе просто идти — не думая о потерях и о том, что ждёт впереди.
Охрана у главного корпуса была нервной и многочисленной. Патрули на каждом перекрёстке, сканеры на входах, снайперы на крышах — всё, что полагается временной ставке императора в разгар гражданской войны. Меня, впрочем, пропустили без задержки: после последних недель моё лицо знали все, от рядовых до генералов.
Император ждал в малой приёмной — уютной комнате с высокими потолками, лепниной довоенной работы и окнами, выходящими в тот самый парк, который я только что пересёк. Рядом с ним стояла Таисия Константиновна.
— Александр Иванович!
Голос мальчика был звонким, почти радостным. Иван спрыгнул с кресла, в котором его ноги не доставали до пола, и шагнул мне навстречу. Маленький, худой, с копной тёмных волос — и с глазами, от которых мне каждый раз становилось не по себе.
Глаза ребёнка не должны быть такими. В них было слишком много понимания, слишком много того тяжёлого знания, которое приходит только с потерями. Война, смерть отца, предательства тех, кому доверял — всё это оставило свой след, и теперь из детского лица на меня смотрел кто-то значительно старше своих лет.
— Ваше Величество. — Я склонил голову в поклоне.
— С днём рождения!
Ну, разумеется. Личные дела. Будь они неладны.
— Благодарю, Ваше Величество. Но право же, не стоило беспокоиться…
— Стоило, — перебил он с той непреклонностью, которая так странно звучала в устах восьмилетнего ребёнка. — Вы заслужили. После всего, что сделали для нас.
Он протянул руку, и я увидел на маленькой ладони небольшой предмет. Старинный латунный компас — морской, судя по гравировке на крышке: якорь, обвитый канатом, и полустёртые буквы, которые уже не прочесть. Вещь была древней, возможно, ещё с Земли — из тех времён, когда люди плавали по настоящим океанам на деревянных кораблях, ориентируясь по звёздам и магнитным полюсам.
— Это из коллекции отца, — тихо сказал Иван. — Папа любил старинные вещи. Говорил, что они помнят историю лучше, чем любые книги.
Я замер. Коллекция покойного императора. Семейная реликвия, одна из немногих, что удалось спасти из разграбленного адмиралом Самсоновым дворца. И он отдаёт её мне?
— Ваше Величество, я не могу это принять…
— Конечно, можете. — Голос мальчика стал жёстче, и на мгновение мне показалось, что я слышу интонации Константина Александровича — того самого человека, чей призрак незримо присутствовал в каждом решении этого ребёнка. — Это подарок. Чтобы вы всегда находили путь домой, господин контр-адмирал. Куда бы война вас ни забросила.
Путь домой. Это было трогательно.
Я осторожно взял компас — латунь была тёплой от детских пальцев. Откинул крышку: стрелка качнулась, нашла север, замерла. Простой механизм, переживший века. Вечное напоминание о том, что даже в самом глубоком космосе есть направление, которое называется «домой».
— Благодарю, Ваше Величество. — Я поклонился — ниже, чем
