Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

Ночь уже начала скапливаться в низинах. Тени удлинялись. Где-то впереди слышались команды разбивать лагерь. Люди начинали мечтать о костре и котелке, о том, что можно будет сесть, снять сапоги, вытянуть ноги и хотя бы на час сделать вид, что мир снова нормальный.

И вот в этот момент у меня внутри щёлкнуло.

Лёгкое, почти приятное щелчок.

Как когда ты понимаешь: ещё немного — и они будут готовы.

Не к бою.

К ошибкам.

К тому, чтобы офицер отвлёкся.

К тому, чтобы маг отступил в сторону.

К тому, чтобы кто-то решил «пойду-ка отойду по нужде» и оказался не там, где должен.

Армия без направления всегда делает одно и то же: начинает расползаться.

И тогда её можно резать не мечом.

А иглой.

Я шёл следом, спокойный, ровный.

Якорь бился в груди, как метроном, отсчитывая шаги.

И мысль снова пришла сама собой — без пафоса, без красивых слов, просто как факт:

Сейчас я не правлю.

Сейчас я охочусь.

И мне это, чёрт возьми, нравится.

Я достал лук.

После стен, после куполов, после узлов и чужих голосов в голове — хотелось простого, честного: натянуть тетиву, выбрать цель, отпустить.

И чтобы мир на мгновение стал ясным.

Лук лёг в руки так, будто ждал этого момента. Тёплая древесина, спокойная тяжесть, привычная форма — вещь, у которой нет характера, кроме функции. Я вытащил стрелу с радужным наконечником и на секунду задержал взгляд на ней.

Наконечник не светился.

Не пел.

Не шептал, как любят делать «великие» артефакты, чтобы у тебя на коже мурашки и в голове чувство собственной избранности.

Он был просто… правильный.

Ровная грань, чуть матовый перелив, будто кто-то сжал в кусок металла и небо, и масло, и тонкую плёнку на воде. Красиво. И опасно именно этим — спокойной, уверенной красотой. Но сейчас нужны обычные стрелы.

Я приподнял лук.

Впереди, на расстоянии, армия разливалась по дороге, собираясь к ночёвке. Офицеры ходили между людьми, прикидывая, где ставить палатки, где костры, где магический периметр. Маги — усталые, злые, вцепившиеся в свои сумки и посохи — держались кучками ближе к центру, как всегда.

А офицеры… офицеры любили отойти.

Не потому, что трусы. Потому что им нужно побыть «одним». Командир должен выглядеть так, будто он контролирует всё. Но контролировать всё — невозможно. И чем больше человек убеждает себя, что он «держит армейский порядок», тем чаще ему требуется маленькая пауза на воздух, на тишину, на иллюзию, что он всё ещё хозяин своей жизни.

Вот в такие паузы я и стрелял.

Первый — высокий, в плаще с гербом одного из родов. Он отошёл от центра лагеря к рощице, будто просто проверить дозор. На деле — выдохнуть. Я видел это по плечам: они на секунду опустились, как только рядом не осталось подчинённых.

Я вдохнул.

Якорь в груди отстучал ритм. Спокойно. Без азартной дрожи.

Я выбрал точку — не красивую, не «героическую». Простой угол, где человек даже не успеет понять, что произошло.

Тетива мягко отпустила стрелу.

Она ушла без свиста. Как мысль, которая не нуждается в словах.

Человек сделал ещё один шаг… и просто сел на землю, будто устал. Голова склонилась. Плащ сполз с плеча. Никакого крика. Никакой сцены. Два солдата, которые шли следом, заметили это не сразу. Они ещё пару секунд обсуждали что-то своё, пока один не ткнул второго локтем, и разговор оборвался.

Второй офицер — чуть ниже, коренастый, с походкой уверенного бульдога. Он стоял у костров и раздавал приказы, раздражённый, как человек, которому мир задолжал победу. Он повернулся боком — на мгновение подставился, глядя в сторону, где ставили магический купол лагеря.

Я отпустил стрелу в этот момент.

Он дёрнулся, будто его толкнули, и рухнул на колено. Попытался подняться, но рука не слушалась. Солдаты вокруг сначала замерли, потом кто-то крикнул, и вокруг него образовался круг растерянности.

Я смотрел и не испытывал ничего похожего на восторг.

Не «ура, я убил».

Скорее — удовлетворение от чистоты.

От того, что действие не требует объяснений.

Не надо орать приказы. Не надо строить схему. Не надо «разговаривать с людьми», чтобы они не паниковали.

Ты просто делаешь — и реальность меняется.

Вот так. Без истерик. Без лишнего.

Третий — маг.

Не самый сильный, но из тех, кто держит структуру. Такие ходят с видом «я не офицер, я выше», и именно поэтому их редко прикрывают нормально. Он отошёл за телегу, чтобы развернуть свиток или проверить узел — я даже не стал гадать. Момент «я один» — и всё.

Стрела ушла.

Маг не упал сразу — просто замер, будто решил прислушаться к чему-то в воздухе. Потом медленно опустился на землю. Его пальцы так и остались сжатыми, будто держали невидимую нить.

Я убрал лук, сменил позицию, прошёлся вдоль рощицы, не спеша, давая армии успокоиться. Пусть думают, что это случайность. Пусть решат, что «в лагере кто-то отравил», что «сердце не выдержало», что «переутомление после осады».

Я продолжил.

Выбирал не самых громких, а самых нужных.

Тех, кто держит дисциплину. Тех, кто умеет внятно командовать, а не просто орать. Тех, кто может собрать людей утром и заставить идти.

Каждый раз — один выстрел.

Каждый раз — тишина.

Иногда кто-то замечал падение быстро, иногда — через минуту. Иногда солдаты бросались искать лекаря, иногда просто стояли, глядя на тело, будто не верили, что командир может исчезнуть вот так — без удара мечом, без дуэли, без «славного конца».

Именно это, кажется, било сильнее всего.

Армия привыкла к понятным причинам.

К стреле с башни.

К магическому залпу.

К засаде.

А когда человек падает рядом с костром, в двух шагах от своих, и никто не может сказать «кто это сделал» — мозг начинает скрипеть.

И чем больше он скрипит, тем ближе страх.

Я сделал ещё несколько выстрелов — спокойно, размеренно, не торопясь добрать «норму». Я не считал. Мне не нужно было число. Мне нужен был эффект.

И он начинал проявляться.

Разговоров стало меньше.

Смеха — почти не осталось.

Командиры стали реже отходить в сторону.

А я продолжал идти рядом, как тень, которую нельзя схватить.

И впервые за долгое время я поймал себя на неприятной честности: мне было хорошо.

Не потому, что кто-то умирал.

А потому, что я снова