Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

Не последовало.

Я не стал давить. Не стал атаковать в спину. Не стал превращать отступление в бегство — не из жалости, а из расчёта. Загнанный зверь кусается куда опаснее.

И Чернов это понял.

Первые ряды начали отходить медленно, организованно. Щиты — вперёд, раненых — в центр, магов поддержки — под прикрытие. Это был не крах и не паника. Это был холодный, выученный манёвр человека, который умеет терять и не ломаться сразу.

Но союзники… союзники держались хуже.

Люди из родов, которых согнали под знамёна Чернова силой или страхом, начали отставать. Кто-то замедлялся «по приказу», кто-то просто сбивался с ритма. Строй растягивался. Там, где ещё час назад была единая линия, теперь появлялись разрывы.

Я видел, как несколько отрядов просто свернули в сторону, будто им внезапно вспомнилось, что у них есть дом. Другие шли дальше, но уже без уверенности. Их командиры оглядывались слишком часто. Солдаты — слишком много говорили.

Армия уходила.

Не разбитая, но надломленная.

Потери были. Я это видел отчётливо, без прикрас: повозки с ранеными, маги, которых несли на руках, тела, которые так и остались лежать между нашими стенами и их бывшими позициями. Но это не была катастрофа. Не та мясорубка, после которой войска перестают существовать как сила.

И именно это меня злило.

Город за моей спиной выдыхал.

Я чувствовал это почти физически: как напряжение сползает с улиц, как узлы защиты один за другим переходят в спящий режим, как маги, державшие потоки сутки, просто садятся там, где стояли. Кто-то сползал по стене на камень, закрывал глаза. У кого-то текла кровь из носа, у кого-то дрожали руки так, что он не мог снять перчатки.

Никто не кричал «победа».

Никто не смеялся.

Люди просто… выживали дальше.

— Всё, — сказал кто-то рядом. Кажется, Илья. — Ушли.

Я кивнул, не оборачиваясь.

Мне не хотелось смотреть на город сейчас. Не потому, что я не рад был его спасти — наоборот. Просто внутри было пусто. Это чувство я уже знал: когда цель достигнута, но она оказалась не финальной, а промежуточной.

Чернов ушёл.

Вот что не давало покоя.

Он был здесь. Под моими стенами. Со всей своей элитой, со всеми козырями, которые у него ещё оставались. И он ушёл — не потому, что не мог продолжать, а потому, что понял: продолжение обойдётся ему слишком дорого.

Это была не моя победа над ним.

Это было его первое отступление.

Я опёрся ладонями о холодный камень стены и закрыл глаза на секунду, позволяя усталости догнать. Якорь внутри бил ровно, спокойно, но я чувствовал, сколько через него прошло за эти сутки. Слишком много. Даже для меня нынешнего.

— Ты в порядке? — спросила Марина тихо. Она подошла почти незаметно, как всегда, когда не хотела мешать.

— Буду, — ответил я честно. — Но не сейчас.

Я открыл глаза и снова посмотрел на уходящую армию. Она уже была далеко, растворялась в пыли и дымке. Знамёна опускались. Темп марша снижался. Это больше не был поход победителя.

В голове выстроилась простая, холодная схема.

Чернов теперь без тыла.

Города у него за спиной — не его. Управление — разрушено. Поддержка родов — трещит. Авторитет — подорван. И главное — все видели, что он может отступать.

Для империй это смертельно.

Я не был доволен. Ни капли. Потому что война не закончилась, а лишь перешла в следующую фазу. Потому что впереди была столица. Потому что там он будет драться уже не за влияние, а за выживание.

Но цель этого дня была достигнута.

Город выстоял.

Чернов не смог.

Я тихо, почти без эмоций, сформулировал мысль, которая сама легла в сознание:

Империи рушатся не тогда, когда их бьют под стенами.

А когда их правитель впервые отступает.

Я отвернулся от стен и пошёл вниз.

Работы впереди было ещё слишком много.

Глава 18

Я вышел из города один.

Не демонстративно — просто так получилось. Никто не просился в сопровождающие, никто не бежал следом с криком «мы прикроем». После осады люди умеют понимать молчание: если командир уходит без отряда — значит, так надо. Значит, он уходит не умирать, а делать то, что остальным не по зубам.

Ворота закрылись за спиной тяжёлым, почти обидным звуком. Как будто город сказал: «Мы держались. Теперь твоя очередь».

Я не ускорял шаг.

И не прятался.

В этом даже был смысл — я хотел, чтобы земля знала, что я иду. Чтобы ветер видел. Чтобы тот, кто сидит впереди под чужими знамёнами и строит из себя хозяина мира, почувствовал: я рядом. Не в метафоре, не в слухах, не в письмах с печатями.

Рядом.

Сразу за их хвостом тянулись следы: колея от тяжёлых платформ, грязь от телег, ломанные ветки, затоптанная трава, огрызки костров. Армия уходила как зверь, который тащит добычу, но то и дело оглядывается — не верит, что его не догоняют.

Я шёл по этому следу, как по нитке.

И впервые за долгое время в голове стало… просторно.

Никаких докладов.

Никаких карт.

Никаких чужих решений, которые надо учитывать, чтобы не раздавить союзника или не сделать врага ещё сильнее, чем он есть.

Никаких «Игорь, нужно решить…», «Игорь, у нас узлы…», «Игорь, роды…».

Только я, поле, враг и дистанция.

Тело не собиралось в тугую пружину, как обычно перед боем. Наоборот — расслаблялось, будто я наконец вышел из тесной комнаты на воздух. Дыхание стало ровным. Усталость, которая в городе сидела в каждой мышце, будто кто-то вешал на плечи мешки, здесь отступила. Она не исчезла — просто стала правильной. Рабочей.

Якорь бился в груди спокойно, размеренно — как второй пульс. Раньше я ловил его как помеху, как чужой механизм внутри себя. Сейчас он звучал как метроном: шаг — вдох — шаг — выдох.

И с каждым шагом в голове всплывало одно и то же, короткое, почти злое от своей честности:

«Вот это — моё. Не стены. Не переговоры. Вот это».

Такое странно признавать самому себе.

Город я построил. Город я защитил. Я даже начал верить, что могу быть тем, кто держит его на плечах и не ломается.

Но внутри всегда оставалось что-то, что скучало по простому: увидеть цель — выбрать момент — ударить так, чтобы всё стало