Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

В городе всё было сложно. Потому что у города есть лица. Есть дети, есть женщины, есть старики, есть те, кто верит, есть те, кто боится, есть те, кто просто хочет жить и не задаёт вопросов.

А в поле — только армия.

Оружие, которое идёт разрушать.

Ветер тянул от них гарь и пот. Смешной, но честный запах: страх всегда пахнет потом, даже если люди называют его «дисциплиной». Я слышал гул колёс за несколько километров. И иногда — короткие отрывистые команды. Слова не доходили, но тон доходил прекрасно: нервный, злой, натянутый.

Чернов ушёл. Не убежал — ушёл. Сдержанно, холодно, как человек, который не признаёт поражений, но умеет временно отступать.

И это было правильное решение.

Потому что если бы он остался ещё на пару волн — город мог бы не выдержать.

И я мог бы не выдержать.

Но он ушёл.

Значит, следующий бой будет на моих условиях.

Я смотрел на следы и думал без привычной тяжести: у меня наконец-то есть время. Не для переговоров. Для охоты.

И где-то на границе этой мысли у меня даже мелькнула усмешка — тихая, неприятная:

Чернов думает, что спас себя от поражения, уйдя от стен.

Не понял главного.

Он увёл армию из-под купола.

Из-под города.

В поле.

Туда, где я перестаю быть хозяином и снова становлюсь тем, кем был изначально, когда первый раз выжил в чужом мире, не имея ничего, кроме злости и пары правильных решений.

Туда, где я умею лучше всего.

Я шёл, не ускоряясь.

Пусть привыкают к мысли, что от меня нельзя просто уйти.

Я догнал их к вечеру.

Не вплотную — на расстоянии, где видно и слышно, но где ты ещё не становишься частью их мира. У армии есть своя атмосфера: гул, запах, движение, как у огромного зверя. Подойдёшь слишком близко — и зверь почувствует, что ты его щекочешь. А я не хотел щекотать.

Я хотел смотреть.

И я смотрел.

Армия Чернова шла неровно, хотя внешне пыталась держать форму. Колонны вытягивались, потом сжимались, потом снова вытягивались — как дыхание человека, который вроде бы уже убежал от опасности, но всё ещё не верит, что жив.

Солдаты были разными.

Одни — злые. Настоящая злость, тупая и тяжёлая: «почему нас заставили отступать», «почему мы не добили», «почему этот город не сгорел».

Такие идут, сжимая копья до белых пальцев. Они опасны не умением, а тем, что им всё равно, куда ты их бросишь — они готовы ломиться лбом.

Другие — испуганные. У них злость не держалась, как у первых. Она стравливалась в страх: «мы туда не вернёмся», «он там не один», «он сам как осадное орудие».

Они постоянно оглядывались, даже не понимая, что ищут. Им казалось, что опасность обязательно должна быть видимой. А если она невидима — значит, ещё хуже.

Третьи были пустые.

Самое неприятное состояние, если честно. Пустота не кричит и не бежит. Пустота просто идёт.

Эти шли как люди, которым всё равно, чем закончится. Они делали шаги не потому, что хотят, а потому, что так проще, чем остановиться и подумать.

Именно из таких потом получаются либо самые верные, либо самые опасные — потому что их можно толкнуть в любую сторону.

Я не лез в их головы. Мне не нужно было знать каждого.

Мне нужно было почувствовать общее.

А общее было простое: эта армия не понимала, куда идёт.

Она шла по инерции.

Инерция — плохая вещь для войны. И прекрасная — для охоты.

Ветер иногда доносил обрывки разговоров. Я не подкрадывался, не слушал специально. Они сами говорили громко — так говорят люди, которые хотят убедить себя.

— Почему мы отступаем?! — гаркнул кто-то у переднего фургона. Голос молодой, злой. — Мы же почти продавили! Ещё бы пару часов!

— Ещё бы там пару часов — и ты бы уже лежал, — ответили ему устало. — Ты видел их узлы? Ты видел, какие он стрелы запустил? У тебя мозги есть?

— Он нас бросил? — спросил кто-то другой, тихо, почти как ребёнок. — Чернов… он что, правда нас бросил?

— Не говори так, — шикнули. — За такие слова язык вырвут.

— Лучше бы мы сдохли под стенами, — пробормотал третий голос, уже не злой и не испуганный. Просто пустой. — Хоть понятно было бы, за что.

— Заткнись, — ответили ему. — Живой — значит, повезло.

Повезло.

Смешное слово.

В армии оно всегда звучит как оправдание.

Офицеры бегали по колоннам, стараясь держать видимость контроля. Я видел их по походке — слишком резкие, слишком ровные, слишком старающиеся. Так ходят люди, которые понимают: если они сейчас покажут слабость, их сожрут свои же.

Приказы раздавались, но звучали не так, как должны.

Не уверенно.

Не «делай так».

А «пожалуйста, сделай так».

— Держим строй! Не растягиваться! — кричал один.

— Равнение по правому флангу! — орал другой, хотя фланг уже давно был просто кучей людей, телег и грязи.

— Маги, ближе к центру, ближе! — требовал третий.

Маги двигались. Но двигались без той уверенности, которая делает мага опасным. Они держались рядом друг с другом, как дети, которые боятся остаться одни в тёмном лесу.

И это было важно.

Обычно маги — это мозг армии, её хребет.

Сейчас у этой армии мозг уже устал думать.

Я видел перегрузку даже по мелочам: кто-то держит руки в карманах, чтобы не дрожали; кто-то дышит так, будто у него ломит рёбра; кто-то едет на телеге, закрыв глаза и не реагируя на тряску — просто пытается дожить до ночи.

А офицеры при этом играют в порядок.

Пытаются говорить командным голосом, пытаются делать вид, что всё по плану.

Нет.

Плана нет.

Есть только движение вперёд, потому что назад страшно, а остановиться — ещё страшнее.

И где-то внутри меня на этой картине поднялось тихое, нехорошее удовлетворение.

Не от того, что они страдают.

А от того, что всё работает так, как должно.

Армия, которая идёт не по своей воле, ломается при первом настоящем страхе.

А я могу сделать этот страх постоянным.

Я не ненавидел их.

Если бы ненавидел — у меня бы тряслись руки от желания ударить сразу, всех, разом. Сжечь, разорвать, стереть.

Но я не ненавидел.

И не презирал.

Презрение — это тоже эмоция, а эмоции мешают выбирать момент.

Я просто выбирал момент.

Я шёл и смотрел, как они