Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

Каждый раз — без вспышек, без шума, без предупреждений.

И каждый раз после этого строй дрожал, как организм, в котором вырезали ещё один нерв.

На сороковой потере они поняли, что это не случайность.

Начались крики.

— «Он где-то рядом!» — «Закрыть фланги!» — «Маги, свет! Больше света!»

В воздухе появились заклинания освещения, но они лишь делали всё хуже: тени становились резче, каждый куст — подозрительным, каждый камень — угрозой.

Я остановился.

Посмотрел на них.

И понял — пора.

Я убрал лук.

Не потому, что он стал бесполезен. А потому, что момент изменился. Охота закончилась. Начиналось показательное выступление.

Я активировал смещение доспеха.

Мир дёрнулся — не резко, не болезненно, а так, как дёргается ткань, если за неё потянуть в нужной точке. Пространство свернулось, и я оказался внутри.

В самом центре их построения.

На секунду — тишина.

Та самая, абсолютная. Когда тысячи людей одновременно понимают, что реальность дала сбой.

Я стоял между рядами. Вокруг — солдаты, маги, офицеры. Лица искажены. Кто-то тянется за оружием. Кто-то просто смотрит, не веря глазам.

Чернова рядом не было.

Я это почувствовал сразу. Его прикрывали — грамотно, плотно, магами и телохранителями, держали в стороне, как ядро, которое нельзя подставлять. Умно. Но сейчас — неважно.

Важно было другое.

Я развёл руки в стороны.

И вдохнул.

Якорь ударил мощнее. Не резко — глубоко. Огонь поднялся изнутри, воздух подхватил его, закручивая, сжимая, усиливая. Это было не заклинание в привычном смысле. Это было решение.

Огненная волна рванула от меня во все стороны.

Не вспышка. Не взрыв.

А именно волна — плотная, сжатая, усиленная воздухом так, что пламя не просто жгло, а вдавливало.

Люди исчезали.

Не падали.

Не горели.

Исчезали, превращаясь в пыль, в крошку, в тёмный осадок, который тут же уносило следующим потоком.

Магические щиты вспыхивали и лопались, как мыльные пузыри. Доспехи теряли форму, оружие рассыпалось, будто было сделано из пепла.

Четверть армии… нет. Не армии. Массы — перестала существовать.

Я видел это со всех сторон одновременно. Чувствовал отдачу — тяжёлую, вязкую. Ядра в руках крошились, превращаясь в пыль, которую тут же втягивало внутрь и выталкивало наружу остаточной энергией.

Это было дорого.

Очень дорого.

Я знал это ещё до того, как закончил.

Я активировал смещение снова — почти сразу, не дожидаясь, пока оставшиеся маги придут в себя.

Мир снова свернулся.

Я оказался на безопасном расстоянии, на возвышенности сбоку от дороги.

Передо мной — хаос.

Армия больше не была армией.

Это было стадо.

Крики. Бег. Люди сталкивались друг с другом, падали, поднимались, снова бежали. Кто-то пытался собрать остатки строя, но на него смотрели так, будто он сошёл с ума. Маги либо лежали без сознания, либо хватались за головы, не в силах удержать ни одного заклинания.

Паника была абсолютной.

Я медленно выдохнул.

Посмотрел на ладони.

С них сыпалась пыль — мелкая, сероватая. Остатки ядер. Я стряхнул её, будто грязь после работы.

— Дороговатое заклинание… — пробормотал я вслух. — Жаль, ядер мало. Я бы вас всех спалил.

В этот момент во мне не было ни ярости, ни злости.

Только спокойствие.

Я снова был в своей стихии. Не как правитель, не как стратег, не как символ. А как тот, кем был всегда глубоко внутри — воин, который может выйти против армии и сломать её.

Чернов ушёл.

Я чувствовал это. Он не был уничтожен. Не был пойман. Но он убежал, прикрытый остатками элиты и страхом своих людей.

И это было важнее, чем смерть.

Я развернулся и пошёл дальше.

Медленно. Не торопясь.

Пусть выжившие смотрят мне вслед. Пусть запомнят не только огонь — но и то, как спокойно я уходил.

Пусть донесут это дальше.

Я ушёл от дороги, пока крики и беготня ещё плескались за спиной, как грязная вода после обвала. Не потому, что боялся — смешно. Потому что дальше начиналась другая часть партии.

Когда ты ломаешь армию на марше, всё честно: скорость, дистанция, страх. Люди там думали животом и ногами. А вот столица… столица всегда думает головами. Даже когда головы уже не на месте.

Я шёл быстро, но без надрыва. Не «догонял», не «мчался». Просто выбирал линии, где меньше глаз, меньше случайных вопросов и меньше причин задержаться. Лесопосадки, балки, пустые просёлки. Иногда попадались одиночки — дезертиры, потерявшие своих, идущие куда-то наугад. Они меня видели, иногда даже узнавали по походке — это всегда смешно, как будто походка у меня особенная. Я их не трогал.

Пусть бегут. Пусть живут. Пусть рассказывают.

Иногда я находил брошенные связки — повозки с сорванными колёсами, ящики с непонятным барахлом, которое тащили ради дисциплины, а бросили ради жизни. На одном месте валялся штандарт, который ещё утром был «символом власти». Сейчас — просто тряпка. Я не поднял. У символов есть дурная привычка пачкать руки сильнее, чем кровь.

К вечеру показались стены Владимира.

И первое, что я почувствовал — тишину. Не ночную, не спокойную, а… уверенную. Как у города, который уже пережил свой пожар и теперь стоит, выгоревший внутри, но целый. Я видел на башнях стражу. Ровные шаги. Никакой паники. Никаких «закрыть ворота, боги спасите». Работали люди, которые знают, что делать, потому что им наконец-то объяснили, что делать.

Мои.

Я не улыбнулся. Не то настроение. Но внутри что-то село на место: вот так и должно быть. Без истерик. Без поклонов. Без «мы потерпим, а потом подумаем». Просто порядок.

Я прошёл через внешние линии контроля так, что меня почти никто не заметил. Не потому, что скрывался. Потому что в этих линиях уже стояли те, кто смотрел на меня иначе. Своими глазами. Своими правилами. Один из стражников на внутреннем кордоне коротко кивнул — не почтительно, не раболепно. По-человечески. «Вижу. Понял». Этого было достаточно.

Внутрь города я вошёл не через парадные ворота. Мне не нужен был спектакль. Мне нужно было место.

Я поднялся на стену ближе к западной башне, где тень ложилась ровно, и можно было стоять так, чтобы тебя не выцепили сразу. Там же, под бойницей, лежал мешок с песком — кто-то бросил, не донёс. Я опёрся плечом о камень и просто стал ждать.

Это было странное чувство — ждать врага в его столице, которую он ещё утром считал своей. Я чувствовал якорь ровно, как второй пульс. Не возбуждённый, не тревожный — рабочий. И я впервые за много дней позволил себе простую