Альфонс - Дмитрий Лим
В какой-то момент мы остановились. Я долго сидел на спине своего «коня», всё ещё не до конца понимая, что я сделал…
— Помогите ему, — донёсся до меня снисходительный голос Мироса.
Моего варга повели к остальному «стаду», мне помогли спешиться, а затем, повели к одному из костров. Там уже был накрыта поляна. Мирос усадил меня рядом с собой. Он пытался что-то сказать, поднять тост за храбрость воинов в борьбе с чужими, плохими духами, но я лишь молча смотрел на него пустыми глазами.
В горло ни кусок не лез. Даже вода не утоляла жажду, а скользило в горло не смачивая его. Я ощущал, как чужая радость давит на меня. Каждый взрыв смеха, каждое поздравление вызывало лишь острое раздражение. Я понимал, что должен радоваться, наравне со всеми должен праздновать, но не мог. Не хотел.
А затем я услышал:
— За душу моего племянника Торна!
Я и не сразу понял смысл сказанного. Повернулся к Миросу, а тот сидел с поднятой походной «флягой» и пялился в небо. И лишь когда другие ормы повторили его слова, до меня вдруг дошло:
«Так вот почему именно Торн ходил и ссал всем в уши на счёт того, что деревня Миго — рассадник скверны? Торн — племянник Мироса. Его правая рука, так сказать…»
Мне не было жаль этого говнюка. Я помнил выражение его лица, когда он резал беззащитных людей!
Ночь тянулась мучительно долго. Я сидел, как каменный, среди всеобщего веселья, чувствуя себя одиноким и потерянным. В какой-то момент меня перестали доставать своим празднованием. Кто-то из наших ормов увел меня от костра, затем помог разложиться.
Там, в темноте, поодаль от общего шума, в одиночестве, я наконец дал волю своим чувствам. Слезы жгли щеки, горло сдавливало от рыданий, но я не издавал ни звука, давя в горле вой. Мне было плохо не только от осознания, что чужая интрига оборвала столько невинных жизней, но и оттого, что сегодня, когда я держал в руках окровавленный нож, во мне что-то умерло. Что-то, что уже никогда нельзя будет вернуть.
* * *
Возвращение в родную деревню было похоже на сюрреалистический сон. Местные жители, узнав о приближении армии, высыпали за околицу. Они приветствовали нас как вестников скорого освобождения леса от вархаров. Женщины плакали от радости, обнимая своих вернувшихся мужей. Дети, словно стайка воробьев, носились вокруг, пытаясь дотронуться до оружия и морд варгов.
Картина всеобщего ликования резко контрастировала с тем, что я видел несколько дней назад. Там — обугленные развалины и запах паленого мяса и смерти, здесь — светлые радостные лица и искренняя благодарность. Там — отчаяние и ужас, здесь — надежда и возрождение. Я чувствовал себя максимально дерьмово… глядел на лица встречающих и не мог избавиться от чувства вины. Я тоже был частью силы, которая разрушила мирную деревню.
Мирос остановился возле женщины с двумя маленькими детьми, вцепившимися в её штаны, как репейник. Она смотрела на Походного вождя снизу-вверх, с таким непонятным выражением лица… то ли она презирала его, то ли…
Когда Мирос заговорил, склонившись, её лицо начало меняться. Сначала она округлила глаза, затем, приложила руки к губам, а затем внезапно разразилась рыданиями. Слёзы градом катились по её щекам, она что-то кричала, бессвязно и надрывно, но в этих криках отчётливо слышалось имя:
— Торн! Мой Торн… ты обещал!
Дети, испуганные её истерикой, прижались к ней ещё сильнее и тоже заплакали, вторя её горю.
Походный вождь что-то говорил женщине, видимо успокаивая иди обещая, но слова тонули в её безутешном плаче. Он достал из-за пазухи небольшой, аккуратно свернутый узел. Я не мог разглядеть, что там, но по тому, как женщина приняла его, прижав к груди, понял — это что-то личное, принадлежавшее Торну. Мирос отвернулся от семьи и поехал в мою сторону, поглядывая по сторонам.
Я спешился с варга, и мужик, которого я знал в лицо, забирая у меня поводья, сказал:
— Шаман велел тебе сразу идти домой. Айя ждёт тебя там, — он повёл зверя куда-то к конюшням, а я заметил, что Мирос смотрит на меня.
Остановившись в трёх метрах от меня, орм подозвал одного из наших воинов, кто не ездил с нами по деревням и кивнул в сторону новобранцев:
— Расположи их у частокола. Пускай отдыхают. Вечером — общий сбор, — затем он обернулся ко мне: — Ты. Со мной.
Я молча последовал за Миросом, стараясь не смотреть на ликующие лица жителей. Наконец, показалась знакомая крыша моего дома, вскоре и сама постройка рядом с которой стояли мои рабы — Харун и Лили.
Харун, увидев меня, расплылся в улыбке, но, заметив моё состояние и суровое лицо Мироса, тут же осекся. Лили, как всегда, опустила глаза, стараясь не привлекать внимания.
Жена выскочила из дома, едва завидев меня, бросилась на шею, обвила руками, зарылась лицом в пончо. Я почувствовал тепло её касаний, запах волос, и на мгновение отпустил от себя мрак последних дней.
Она целовала меня в щеки, в губы, что-то шептала о том, как сильно скучала, как боялась. Но даже в этом объятии, в этом моменте долгожданного возвращения, я не мог избавиться от тягостного чувства вины. Я видел ее радость, ее облегчение, и понимал, что не заслуживаю их.
Я — убийца… теперь, я — убийца. Даже не воин, который берёт чужую жизнь в бою.
Почувствовав на себе пристальный взгляд, я оторвался от жены и обернулся к Миросу. Его лицо изменилось. В глазах плескалось какое-то смутное желание, смешанное с нерешительностью.
Я взял Айю за руку, прижал к себе и, не отрывая взгляда от Мироса, повел ее в дом. Он застыл у порога, словно не решаясь переступить черту. Я вспомнил, что это не только дом шамана, но и мой дом тоже. Может, ему действительно нужно разрешение войти? Какое мне дело до его правил и суеверий? Но сейчас не время для конфликтов.
— Проходи, Мирос, — сказал я, стараясь сохранять нейтральный тон.
Он кивнул и переступил порог.
Дом встретил меня привычным теплом очага и запахом трав. Жена, все еще не отпускавшая мою руку,
