Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Хотел, — Братислав сжал челюсть, раздался еле слышный хруст. — Но… поздно ты её даёшь. Очень поздно.

— Поздно, — повторил Владимир. — Всю жизнь поздно.

Дыхание его стало прерывистым, каждое слово будто с боем пробивалось наружу, с трудом, но упрямо, — голос цеплялся за жизнь, за смысл, за самого себя.

Братислав встал, зашагал по покоям, шаги были тяжёлыми, широкими. Он молчал с минуту, будто собирался с мыслями, потом резко обернулся к постели:

— Знаешь… я тебе одну правду тоже скажу. Коль скоро мы начали, — голос его стал твёрдым, бесстрастным, но не злым.

— Ну… — Владимир приоткрыл глаза, приподнял бровь, в уголке рта дрогнула блеклая усмешка. — Говори.

— Ты наплодил слишком много сыновей. Слишком, — Братислав говорил почти без эмоций, словно констатируя очевидное. — Это конкуренты. Каждый из них считает себя кем-то. Каждый хочет кусок. Они уже спорят. Пока ты тут… — он махнул рукой в сторону постели, — они там меряются, у кого род лучше и кто ближе к твоей тени.

В голосе его звучала не только усталость, но и упрёк, и тревога: всё, что ты создал, вот-вот превратится в чужое, разлетится по чужим рукам, станет поводом для новой битвы. В этих словах была простая истина, от которой не сбежишь ни в прошлом, ни в чужих воспоминаниях, ни в медном кольце, которое в последний раз лежит на ладони.

— Знаю, — сказал Владимир после паузы. Голос был тихий, хрипловатый, но ясный. — Я слышу. Они думают, что старик не понимает. Думают — тело лежит, а разум уже ушёл. Понимаю.

Он слегка шевельнулся, будто хотел приподняться, но сил не хватило. Только пальцы сжались на кольце.

— Я первый, — продолжил Братислав. Он говорил ровно, почти без интонаций, как человек, давно принявший решение и теперь лишь проговаривающий его вслух. — Я первенец. Значит — наследник. Значит — все остальные… — он замолчал, подбирая слово, и в этом коротком молчании было больше жестокости, чем в крике. — Помеха.

— Помеха, — повторил Владимир едва слышно, словно пробовал это слово на языке, как горькое лекарство.

— Их придётся убрать, — сказал Братислав. Спокойно. Почти деловито, как говорят о необходимости сжечь старый лес или разобрать гниющий мост. — Иначе они уберут меня. И… — он задержал дыхание, голос стал тише, — я не хочу повторять судьбу твоих братьев.

Он не смотрел на отца, говорил в пространство, в стену, в воздух между ними.

— Я не хочу оказаться в яме. Или на колу. Или в бегах. Не хочу просыпаться каждое утро, думая, кто сегодня придёт за мной.

Владимир повернул голову медленно, с усилием. Глаза были мутными, уставшими, но внимательными — такими смотрят не на сына, а на отражение самого себя, много лет назад. Он долго всматривался в Братислава, будто искал в его лице черты того юноши, которым когда-то был сам: тот же прищур, та же жёсткость в линии рта, та же решимость, в которой уже нет сомнений.

— Ты это решил? — спросил он негромко.

— Не я, — резко ответил Братислав. В голосе прозвучала сталь. — Мир решил. Ты сам так делал. Ты сам вырезал братьев. Ты сам учил нас, что власть берут так, как ты взял.

Он наконец посмотрел на отца прямо, без вызова, но и без просьбы.

— Ты не говорил нам сказок. Ты показывал. Кровью показывал. И мы смотрели.

Владимир кивнул — едва заметно, почти неуловимо.

— Да, — сказал он. — Учил.

В этом слове не было оправдания. И не было раскаяния. Только признание факта, как признают погоду или старость.

— Значит, — Братислав снова сел, опёрся локтями о колени, сцепил руки, — я сделаю то, что мне нужно. Я уберу их. Всех, кто полезет. Твоим способом.

Тишина опустилась на покои тяжёлым покрывалом. За окном шуршала листва, ветер тронул занавеску, но в комнате было неподвижно, как в склепе.

Владимир медленно провёл большим пальцем по медному кольцу. Металл был тёплым, почти живым. Он не смотрел на сына — взгляд ушёл внутрь, туда, где стоял лес, дуб, смех, где ещё не было крови, братских ям и колов.

Пальцы сжались сильнее.

Он молчал.

И в этом молчании было всё: согласие, вина, усталость и понимание, что колесо уже катится, и остановить его нельзя — можно только смотреть, как оно давит тех, кто стоит на пути.

— Если ты так сделаешь… — Владимир сглотнул, дыхание на миг сбилось, будто слова застряли где-то в груди, — я не буду тебя осуждать.

Он сказал это не сразу, не на одном дыхании — между словами пролегла пауза, тяжёлая, как шаг по тонкому льду. Казалось, ещё чуть-чуть — и он не решится договорить.

Братислав моргнул. Один раз. Второй. Взгляд его на мгновение потерял жёсткость, будто он услышал не то, что ожидал, и не успел сразу надеть привычную броню.

— Серьёзно? — спросил он осторожно, почти недоверчиво.

— Серьёзно, — подтвердил Владимир.

— Даже… — Братислав запнулся, подбородок дёрнулся, — даже если я уберу твоих любимчиков?

Владимир едва заметно качнул головой.

— У меня нет любимчиков, — сказал он негромко, с той особой ясностью, которая приходит только к тем, кому уже нечего защищать. — У меня… был один любимый человек. Только один. И только один сын… от него.

Слова повисли в воздухе, будто кто-то внезапно погасил звук в мире, оставив только дыхание и биение сердец.

Братислав выпрямился. Медленно. Как человек, которому вдруг стало тесно сидеть.

— То есть… — он сглотнул, — ты… сейчас про кого?

Владимир посмотрел на него прямо. Впервые за весь разговор — без тумана, без ухода в сторону, без тени.

— Про тебя.

Тишина стала почти осязаемой. Она давила на стены, на потолок, на грудь, заставляя дышать осторожно, неглубоко, словно любое движение могло её разрушить.

— Подожди, — Братислав поднял ладонь, словно хотел остановить не отца, а саму реальность. — Стоп. Ты хочешь сказать, что… что я… — он замолчал, подыскивая слово, которого, кажется, никогда не было в его жизни, — желанный? Ты меня хотел?

Владимир кивнул. Медленно. Уверенно.

— Хотел, — сказал он. — Не для бояр. Не для народа. Не для мира. А для себя. Для той женщины.

Пальцы его сжались