"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко
— Ты — единственная, что у меня осталось, — прошептал он. — Даже мёртвая… ты живее всех этих золочёных масок, что смотрят на меня каждый день. Живее власти. Живее меня самого.
В этот миг последняя лампада вздрогнула, пламя вытянулось тонкой нитью — и погасло. Тьма сомкнулась окончательно, плотная, безжалостная, как земля.
Князь остался в этой темноте один — тяжёлый, постаревший, с телом, привыкшим носить золото, которое теперь лежало сброшенным где-то на полу, холодное и ненужное. Под рубахой, у самого сердца, оставалось только медное кольцо — маленькое, тёплое, не лгущие.
Единственная вещь, в которую он всё ещё верил.
Эпилог. Шёпот в Берестове
Спустя года
В покоях Берестова царила такая тишина, что каждый вдох Владимира отзывался по стенам и полу дрожащим эхом, будто скрипела в метель старая избяная балка. В воздухе стоял терпкий, сухой запах сена и травы у изголовья — горечь полыни, сушь бессонных ночей, что впитались в подушки и покрывала. Окно было распахнуто настежь, но даже тёплый, живой ветер не приносил в комнату ни свежести, ни радости: только лениво трогал белую занавеску, заставляя её медленно вздрагивать — как будто ветер пришёл из другого мира, где всё ещё возможно, где нет этой давящей тяжести в груди.
Сквозь щель в окне слышались неясные голоса издалека: то ли деревенский говор, то ли отдалённый плеск воды на Берестове, но все эти звуки не могли пробиться сквозь глухую, почти осязаемую тишину в комнате. Солнце медленно сползало по стене, размывая тени, делая всё вокруг размытым, неуютным.
У постели сидел Братислав. Плечи его расправились, но в них была не сила, а упрямый груз заботы и бессонницы. Он уже не выглядел юношей — в лице проступили резкие, взрослые черты, взгляд стал прямым, почти суровым, с тем выражением, с каким люди смотрят в глаза потере и не отступают. Локти стояли на коленях, руки сцеплены, пальцы крепко сжаты, костяшки побелели — будто только этот жест удерживал его от того, чтобы сорваться, заговорить, или, напротив, закричать. В глазах — не испуг и не жалость, а простая, твёрдая тревога: он видел перед собой не только отца, но и конец целой эпохи, которую никто, кроме них, не хотел признавать.
Владимир лежал, почти не шевелясь, и только дыхание, тяжёлое, редкое, напоминало, что он ещё здесь, а не ушёл вслед за тем, о ком всё время думал. Каждое движение в комнате — шум ткани, приглушённый скрип половицы, едва слышный вздох — воспринималось остро, болезненно, будто каждый звук был ударом о стену времени.
Снаружи вечер медленно собирался в тёмный сгусток, тени за окном становились длиннее, и казалось, что вся жизнь стекает в этот маленький, почти забытый уголок — между старой кроватью, утомлённым телом, запахом сухой травы и тишиной, в которой можно было услышать даже, как уходит сердце.
— Отец, — тихо позвал Братислав, не поднимая головы. Голос его был сдержанным, в нём звенела усталость многих ночей. — Ты слышишь?
— Слышу… — ответил Владимир, чуть пошевелив рукой поверх покрывала. Пальцы дрожали, жили своей жизнью, будто каждая мелкая кость в них была чужой. — Ты… не кричи. Я так слышу, будто внутри, — добавил он с кривой улыбкой, в которой было больше боли, чем шутки.
— Я и не кричу, — Братислав поднял взгляд, внимательно всматриваясь в лицо отца, — ты просто… ты долго молчал. Я думал, что ты уже…
— Не дождёшься, — усмехнулся Владимир. Улыбка была слабой, кривой, больше похожей на тень от былой живости. — Пока нет.
Он перевернул ладонь — с ладони скатилось на свет медное кольцо, блеснуло тускло, без малейшего огня, но всё же живое. Владимир сжимал его крепко, как сжимают детский оберег, что-то давно своё, ставшее частью тела. Металл оставлял на коже след, тонкий, красноватый, как след верности, которую нельзя потерять.
Братислав нахмурился, в его взгляде мелькнула досада — и непонимание, и обида, и жалость к себе, к нему, ко всему, что нельзя было исправить.
— Опять… с этим кольцом? — спросил он чуть тише, но упрямо, как человек, которому давно не хватает простых ответов. — Ты его весь день трогаешь. Что в нём такого? Оно же… ну, дешевле гвоздя.
Владимир тяжело выдохнул, улыбнулся уголком губ:
— Дешевле, — сказал он. — Но не мне.
Медное кольцо блестело в его руке — маленькое, тёплое, ничтожное для всего мира, но наполненное весом для тех, кто умеет помнить. Пальцы Владимира, исхудавшие, вцепились в него, будто только так можно было остаться собой.
Братислав смотрел на него долго — взгляд его был прямым, почти сердитым, в нём жил и протест, и немой вопрос: почему так? Почему — не я, не власть, не земля, а это простое, ничтожное кольцо?.. Но спрашивать он не стал, и от этого тишина стала гуще, глуше, будто к их разговору прислушивалась сама ночь за окнами.
— Ты всё про неё… да? Опять? — спросил Братислав, уже не с обидой, а с усталой, затвердевшей злостью.
— Да, — просто сказал Владимир, не отворачиваясь.
Повисла тишина. За окном, будто специально подчеркивая этот разрыв, каркнула ворона — резко, глухо, как напоминание, что за пределами этих стен всё ещё есть другой мир, живой, колючий, равнодушный.
Братислав резко подался вперёд, ладони сжаты, плечи напряжены:
— Скажи уже прямо. Мне тридцать лет. Я полжизни жду, когда ты скажешь хоть раз нормально. Кто она тебе? Почему её кольцо? Почему… — он споткнулся о собственные слова, — почему ты не носил ничего моего, ничего от других?
Владимир медленно провёл пальцем по кольцу — с той же привычной нежностью, будто провожал взглядом прошлое, что никогда не отпустит.
— Потому что… — он вздохнул, и в этом вздохе было всё: тяжесть, прощение, вина, — потому что только она была моей. Не женой по обряду, не союзом, не… как это бывает. А моей. Единственной. До и после.
Братислав встретился с ним взглядом, уже не как сын — как мужчина, которому открывают что-то важное, что обычно держат за зубами, прячут в старых письмах или не доверяют даже себе.
— Только не начинай, — пробурчал он. — Только не надо… этих… сказок на смертном одре.
— Это не сказки, — Владимир прикрыл глаза,
