"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Она хотела тебя, — продолжил он, голос стал тише, глубже. — И я хотел. Без расчёта. Без игры. Без того, как потом всё стало. Просто хотел.

Братислав смотрел на него долго. Очень долго. Взгляд был тяжёлым, неподвижным, как у человека, которому вдруг открыли дверь в комнату, о существовании которой он даже не догадывался.

И на одну короткую, почти неуловимую секунду его лицо изменилось. С него исчезла маска будущего князя, жёсткого наследника, человека, который уже всё решил. Перед Владимиром стоял мальчишка — растерянный, ошеломлённый, впервые услышавший, что его не просто допустили в этот мир, а ждали. Что он не ошибка, не побочный результат, не тень чужой воли.

Эта секунда прошла быстро. Но она была настоящей.

— А почему ты… никогда не говорил? — голос Братислава был почти детским, хриплым, будто он только сейчас понял, чего ему всю жизнь не хватало.

— Потому что боялся, — выдохнул Владимир, и слова текли тяжело, но спокойно, — что ты будешь жить ей. Что будешь искать её там, где её уже нет. Боялся, что будешь не собой, а её тенью.

Он улыбнулся едва заметно, губы дрогнули в кривой, почти мальчишеской улыбке.

— И потому что… мужчины не говорят такие вещи. Глупость это. Нас так учили.

— Не глупость, — буркнул Братислав, и голос на миг стал упрямым, как в детстве. — Поздно только.

— Всю жизнь поздно, — прошептал Владимир, словно повторяя заклинание. — Я поздно родился. Поздно полюбил. Поздно выжил. Поздно стал человеком. И вот… поздно умираю.

Братислав отвёл взгляд, стиснул губы. Плечи сжались, но в них было больше боли, чем гнева.

— Отец… — выдохнул он, тянулся к чему-то, что не умел просить.

— Что? — Владимир открыл глаза, и в них был покой, которого раньше никогда не было.

— Она… правда тебя любила?

Владимир кивнул чуть заметно.

— Да, — тихо сказал он. — И тебя тоже любила. Ты был маленький… и думал, что она тебя бросает, когда уходила в лес. А она… возвращалась ради тебя. Ты был ей как свет. Даже когда болела, она боялась за тебя. Боялась, что останешься один.

Он прикрыл глаза, на веках дрожала тонкая морщинка — усталость прожитых лет, усталость, что теперь была легче.

— Ты был для неё всем. Не только сыном — солнцем в избе, теплом в стылом доме. Даже когда ей было плохо, она жила только ради тебя.

— Я и остался один, — прошептал Братислав, голос дрогнул, будто в нём проснулась детская обида.

— Нет, — еле слышно прошептал Владимир, сжимая его ладонь, — теперь у тебя есть власть. А власть… она хуже одиночества. Но и не лучше.

Он открыл глаза — взгляд стал спокойным, почти прозрачным.

Братислав наклонился ближе, вцепился в его руку так, что побелели костяшки:

— Скажи мне хоть… что-то напоследок. Какое-то… не знаю… слово.

Владимир улыбнулся — криво, слабо, но в этой улыбке было что-то по-настоящему живое, настоящее, что не могло стереть ни золото, ни кровь, ни даже время.

— Не убивай тех, кого можно не убивать, — сказал Владимир медленно, будто примеряя каждое слово к дыханию. — Но если придётся… делай быстро.

Он говорил без пафоса, без нажима, как говорят о ремесле, которое знаешь слишком хорошо.

— Ты серьёзно? — Братислав резко выпрямился. — Это твоя… мудрость?

— Я прожил жизнь, — ответил Владимир. — Долгую. Грязную. И понял одну простую вещь: медь честнее золота.

Он снова сжал кольцо, и движение было таким привычным, что казалось — рука сделала это сама, без него.

— И любовь честнее власти.

Братислав отвернулся. Не резко — будто в глаза попал дым, будто что-то болезненное, мелкое, но невыносимое впилось под веко. Он несколько раз моргнул, но не повернулся сразу.

— Батя…

— Я здесь, — прошептал Владимир. Голос был уже очень тихим, но в нём не было пустоты.

— Ты… — Братислав запнулся. — Ты не боишься?

Владимир чуть улыбнулся. Улыбка вышла почти светлой.

— Нет. Я уже был там, где хуже, — сказал он. — В том лесу. Когда её потерял. Там я умер. По-настоящему. Всё остальное — хвост. Долгий, тяжёлый, но хвост.

Он перевёл дыхание, неглубоко, осторожно.

Братислав наклонился ближе, почти касаясь лбом его руки.

— Ты хочешь… чтобы я… — он сглотнул, — что-нибудь сделал? Для тебя?

— Да, — ответил Владимир сразу.

— Что?

Он закрыл глаза, и лицо его стало неожиданно спокойным, почти молодым.

— Верни меня туда. В тот лес.

Он выдохнул медленно, ровно, будто наконец позволил себе расслабиться.

— Там начало. Там конец.

Братислав сжал его ладонь крепко, до боли, как будто боялся, что если ослабит хватку — всё исчезнет.

— Я… да. Я сделаю, — сказал он хрипло.

— Спасибо, — прошептал Владимир.

Он больше не сжимал кольцо. Пальцы расслабились. Дыхание стало ровнее — редким, почти незаметным. Ветер за окном пошевелил занавеску, и запах травы вдруг стал сильнее, будто лес подошёл ближе.

И на мгновение — только на одно — Братиславу показалось, что отец улыбается не ему, а кому-то ещё. Тому, кто давно ждёт его там, среди дубов, где медь не лжёт, а любовь не требует власти.

Пальцы Владимира ещё раз обхватили медное кольцо, с такой решимостью и нежностью, будто он вновь держал не мёртвый металл, а чью-то живую ладонь — маленькую, загорелую, с запахом леса, лета, костра. В этот момент всё вокруг — и шорох травы у изголовья, и сладкий ветер за окном, и даже тёплая тяжесть чужой руки на своей — стало отступать, расплываться, становиться далёким.

Он открыл глаза, и в них вдруг проступила такая ясность, будто перед ним был не потолок покоев, не ночная темнота, а сама жизнь, свежая, полная, весенняя. Глаза сияли — не старческие, не уставшие, а как у мальчишки, которому только предстоит первый шаг. Словно он вновь стоял на лесной тропинке, босой, в рубахе, с сердцем, которое стучит от счастья, и глядит в глаза девчонке с корзиной грибов — глаза смеются, щёки в пыли, волосы пахнут ветром.

Владимир сделал тихий, лёгкий вдох — и губы его дрогнули. В этом дыхании растворились десятки лет, войны, тронные залы, золото, обиды, память, власть. Всё исчезло — осталась только она, единственная, к