"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко
— Тогда… я уйду, — выдохнул он и, не дождавшись ни разрешения, ни отказа, медленно повернулся, будто боясь спиной впустить в себя всю темноту этой опочивальни.
— Уйди, — тихо сказал Владимир, так, что казалось — не человеку, а всему этому миру: суете, спорам, власти, шуму и самой жизни, что осталась где-то за дверью.
Дверь захлопнулась мягко, в комнате снова стало глухо, будто все звуки ушли вместе с боярином. Князь остался сидеть на краю кровати, с кольцом в ладони, в тени, которая была ему ближе, чем все живые. В этой тишине не было пустоты — только чужая память, вечный холод, и маленький медный круг, в котором заключилась целая жизнь, не помещающаяся больше ни в зале, ни в тронной палате, ни на самой Руси.
Ночь разлилась по опочивальне вязкой тенью, и даже узкие полосы света от лампад не могли разогнать этот холод. Пламя в лампадах подрагивало, крошилось, подёргивалось копотью, будто и они устали светить, устали держаться за этот мир. Мягкий янтарный отсвет скользил по балкам потолка, по складкам ткани, терялся в углах, где давно никто не заглядывал. В комнате стояла усталость — не как состояние, а как запах: смесь старого воска, камня, чуть ржавого железа от замков, приглушённый дух прожитых лет.
Владимир лёг, не раздеваясь, только сбросил сапоги и тяжёлый пояс. Рубаха скомкалась на груди, зажалась под боком, но он не поправил — тело привыкло к неудобствам, к давящим складкам, к холоду в ногах. Медное кольцо, почти невидимое на цепочке, скользнуло по коже, примёрзло к телу живым, тёплым пятном. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди, как в детстве, когда страшно или когда холодно, и ладонью зажал кольцо, так что металл чуть врезался в кожу, оставляя едва заметный след.
Лежа в темноте, он слышал, как снаружи по крыше сыплет мелкий дождь — будто кто-то тихо шуршит зёрнами, перебирает прошлое. За стеной где-то скрипнула дверь, залаяла собака во дворе, потом снова наступила глухая, бездонная тишина.
Владимир держал кольцо так крепко, словно это был не кусок меди, а единственная ниточка, связывающая его с тем, что давно утрачено. Кожа под кольцом медленно нагревалась, пульс в пальцах совпадал с ударом сердца — тяжёлым, медленным, но всё ещё живым. В этом касании не было молитвы, не было надежды — только память, только усталый, упрямый жест того, кто не умеет отпускать.
Он лежал так долго, смотря в темноту, пока глаза не начали закрываться сами, а мысли стали плавно ускользать одна за другой, тонуть в чёрном, вязком сне. Кольцо оставалось в ладони — маленькое, тяжёлое, тёплое. Всё остальное теряло смысл.
— Кира… — прошептал он в темноту, и имя прозвучало так тихо, будто он боялся разбудить не её — себя. — Помнишь, как ты смеялась? «Ты мне кольцо даришь, как будто мы старики какие-то». Сказала — и глаза у тебя тогда блестели, совсем не зло, а насмешливо, тепло… А потом всё-таки надела. Сделала вид, что просто так, между делом. А потом… — он сглотнул, горло сжалось, — потом ты его никогда не снимала.
Он лежал неподвижно, только грудь медленно поднималась и опускалась. Темнота над ним была плотной, как вода, и слова тонули в ней, не находя ответа. Он закрыл глаза, но вместо темноты увидел другое — огонь, снег, её лицо, перекошенное от смеха, от ветра, от жизни.
«Если бы ты была здесь… — подумал он, — ты бы сказала: “Сними этот крест, ты в нём как медведь на ярмарке”. Сказала бы — и потянулась рукой, неловко, смеясь, зацепила бы цепочку, ругнулась бы тихо, а потом всё равно сняла».
Он усмехнулся — криво, почти болезненно, так, что на глазах выступила влага, но слёзы не пошли. Они давно не шли — будто высохли вместе с тем днём.
— Где ты? — спросил он почти беззвучно, не размыкая губ. — Ты там? Или ты… нигде?
Тишина не ответила. Она просто была — ровная, безжалостная, как ночь в поле. Ни знака, ни тепла, ни шороха, который можно было бы принять за чудо.
Медное кольцо под его пальцами медленно нагревалось, будто впитывало тепло тела, будто отвечало за неё — единственное, что ещё умело отвечать. Он сжал его сильнее, до боли, до пульса в висках.
— Сегодня… — продолжил он едва слышно, словно признавался не ей, а самому себе, — я опять был тем, кого они хотят видеть. Князем. С каменным лицом. С правильными словами. С правильной тишиной. Все смотрели — и были довольны.
Он сделал паузу, дыхание сбилось.
— И опять не был собой.
Владимир вздохнул тяжело, глубоко, будто этот вдох должен был что-то изменить, вытолкнуть из груди застрявший камень. Но ничего не изменилось. Тело осталось тяжёлым, ночь — глухой, а память — живой, слишком живой для человека, который продолжает ходить, говорить и править.
Он лежал, сжимая кольцо, и в этом жесте было всё: любовь, которая не умерла; жизнь, которая продолжается без него; и усталость, от которой не спасает ни сон, ни власть, ни тишина.
— Но ты… ты со мной, — прошептал он, почти беззвучно, так, будто боялся спугнуть собственную мысль. — Под рубахой. Как тогда. Когда мы клялись у дуба. Помнишь?
Он задержал дыхание, словно ждал, что память ответит.
— Ты смеялась, — продолжил он тихо. — Сказала: «Пусть медь не блестит, зато не лжёт». Ты всегда так говорила… просто, будто между делом, а потом оказывалось — правда. Медь не врёт.
Губы его дрогнули, предательски, как у человека, который слишком долго держался.
— А золото… — он почти усмехнулся, но усмешка вышла пустой. — Всё врёт. Всегда. Людям нравится ложь. Она блестит, она греет глаза, она даёт повод не видеть настоящего.
Он снова провёл пальцами по кольцу — медленно, почти благоговейно, словно боялся стереть последние следы её прикосновения. Кольцо было тёплым, живым, и в этом тепле было больше правды, чем во всех словах, которые он говорил за долгие годы.
— Будь у меня выбор… — сказал он в темноту, уже не скрывая усталости, — я бы вернулся туда. В тот лес. В тот день. Когда мы были детьми. Когда всё было ещё до имён, до крови, до клятв, которые нельзя нарушить. Когда я ещё не разрушил всё, что любил.
Он сжал кольцо так сильно, что
