"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Из полутьмы, шумно переводя дух, выскочил боярин — щеки красные, глаза испуганные, — видно, бежал от самых дверей, врываясь в круг их сдержанной, ледяной тишины:

— Княже, ну… толпа уже тут. И дружина. И епископ ждёт. Надо подняться. Люди… смотреть будут.

Владимир чуть склонил голову — волосы затенили глаза, лицо стало на мгновение совсем каменным, нечитабельным.

— Люди всегда смотрят, — выдохнул он с такой усталостью, что в зале стало ещё холоднее. Бармы звякнули о нагрудник, отозвались металлическим эхом по всему трону. Он поднялся тяжело, будто вместе с ним поднялись и все прожитые годы, и вся усталость, которую давно никто не делил. Ткань плаща волочилась по полу, крыльями стелилась за ним.

— Начинай, — коротко бросил он епископу, даже не взглянув в сторону.

Епископ, сдержанно ликующий, шагнул вперёд, поднял руки, его голос прозвучал над толпой неожиданно звонко, празднично, с той фальшивой радостью, которую всегда надевают для людских глаз:

— Благословение Господне…

Зал наполнился новым гулом, люди вытягивали шеи, смотрели, как на икону. Мальчики-алтарники бросили взгляды на князя — и тут же потупились, не найдя на его лице ничего, кроме камня. На миг весь тронный зал замер, словно само время остановилось, слушая, с чего начнётся этот день, и закончится ли он чем-то другим, кроме тяжёлой, давящей тишины.

Пение тянулось, неумолимо, как зимний вечер — голоса взлетали под своды, гремели и затихали, будто их поглощала сама каменная громада. Каждый куплет сменялся новым обрядом: священники махали кадилами, золотые цепи плавно качались, густой дым медленно стелился вдоль пола, смешиваясь с запахом старых тканей, свечного воска, ладана и чужого волнения. Всё вокруг кружилось в замкнутом, душном круге: молитва, благословение, новое слово — и всё повторялось, всё было знакомо до боли, до усталого зевоты, но невыносимо длинно.

Владимир стоял, не сгибаясь, будто его спину кто-то вдавил в стену — как камень в кладку, как клин в щель. На плечах всё сильнее давили бармы, тяжёлый крест холодил грудь, на пальцах выступила белёсая испарина. Он смотрел вперёд, ни на кого не задерживая взгляд, и ничего не видел — только расплывчатое пятно света и тени, только смутные, пульсирующие контуры зала. Слова служителей, громкие, радостные, катились мимо, не задевая ни слуха, ни сердца, — будто всё происходило во сне, из которого нельзя выйти.

В этот вязкий, глухой полумрак осторожно, почти не касаясь плеча, склонился молодой боярин, едва заметный среди старших.

— Княже, улыбнитесь хоть… — прошептал он, в голосе звучала нервная забота, почти детская. — Страшно на вас смотреть. Как будто… как будто вам плохо.

Владимир медленно повернул голову, глаза его были тусклы, в них горел только ровный, беспросветный холод.

— Мне плохо, — ответил он просто, без горечи, без укора. — Что тут странного?

Боярин открыл рот, порывшись в себе, пытаясь найти хоть слово, но тут же осёкся. Губы его сомкнулись, плечи опустились. И в эту секунду стало ясно: в этом зале никто не знает, как сделать князя живым, никто не решается даже попытаться. Оставалось только ждать, когда закончится этот обряд, когда всё, что должно случиться, случится без улыбки, без праздника, только с этой тяжёлой, давящей пустотой.

После церемонии к нему потянулись просьбы, руки, поклоны:

— Господин, подпись!

— Господин, дело о земле!

— Господин, митрополит ждёт…

Он медленно поднял ладонь, жест вышел твёрдым, без лишних церемоний, и на мгновение в зале стало ещё тише, будто сам воздух остановился в ожидании.

— Достаточно, — сказал он. Голос прозвучал низко, спокойно, но в этом спокойствии слышалась такая усталость, будто каждая прожитая ночь легла камнем в его грудь. — Я устал.

Епископ, сдержанно улыбаясь, попытался мягко вмешаться, шагнул чуть ближе, склонил голову:

— Но вечерняя служба ещё не окончена, княже… ещё положено благословение, молитва о мире…

— Подождёт, — перебил Владимир. Голос был уже не усталым, а твёрдым, жёстким, словно сталь, когда срываешь клинок с гвоздя. — Всё подождёт.

Епископ замер, разводя руками, словно пытаясь растолковать, убедить, уговорить:

— Княже, нельзя… порядок…

— Можно, — перебил он, и взгляд стал холодным, острым, как зимой у проруби. — Всё можно.

В этот момент стало ясно: никакой закон, никакой обряд не имеет больше власти над ним. Его слово — теперь единственный закон в этом зале, в этой жизни, среди этого вязкого дыма и безнадёжного холода. Все замерли, никто не смел даже пошевелиться: бояре, дружинники, молодые, старые — каждый вдруг понял, что усталость князя стала теперь их усталостью, и всё, что было выстроено годами, можно разметать одним движением — так, как захочет он.

Опочивальня встретила его густой, неподвижной темнотой, в которой сразу терялись очертания стен и потолка. Лампаду он не зажёг — не было сил видеть ещё что-то, кроме собственной усталости. Дверь закрылась глухо, с коротким, окончательным звуком, и вместе с этим словно отсекла весь внешний мир: шёпоты, песнопения, чужие взгляды, обязательства.

Бармы он сорвал с плеч резким движением и швырнул на сундук — золото глухо звякнуло, тяжело осело, как сброшенный груз. Крест он рванул ещё жёстче, почти с яростью, будто отрывал от себя чужую руку, сдавившую горло. Металл холодно скользнул по коже, цепочка больно дёрнула за шею, и только тогда он выдохнул — неровно, с хрипом, словно долго держал воздух в груди.

Несколько мгновений он стоял, опираясь ладонью о стол, чувствуя, как под пальцами шершавеет дерево. Сердце билось глухо, тяжело, не торопясь, будто тоже устало жить в этом теле.

И только после этого он полез под рубаху.

Пальцы нащупали тонкую цепочку, знакомую до мельчайшего изгиба. Он вытащил её наружу медленно, почти бережно, и на ладонь легло маленькое медное кольцо — тёплое от его тела, потемневшее от времени, с царапинами и вмятинами. Самая дешёвая вещь во всём тереме, та, над которой посмеялись бы мастера и бояре. И самая дорогая из всего, что у него было.

Он сжал кольцо двумя пальцами, так крепко, что ногти побелели, потом ослабил хватку. Большим пальцем медленно провёл по внутреннему краю — по неровности, по едва заметной впадине, где когда-то, много лет назад, выцарапал ножом букву К. Тогда, в семнадцать, ему казалось, что именно так поступают взрослые мужчины: оставляют знак, закрепляют обещание, делают больно, чтобы помнить.

Пальцы помнили тот вечер: запах дыма, смолу на руках, смех, слишком живой для того времени.