Раб - Дмитрий Лим

Присмотрелся к ручью. Моя подозрительность и внутренние инстинкты заставили насторожиться. Я отчетливо понимал, что сегодня с водой что-то не так. Возможно, это была усталость, возможно — просто паранойя, но я не мог заставить себя прикоснуться к чуть мутноватой жидкости, хотя весь организм просто молил: пить! Я подождал, наблюдая за остальными. Но никто не осмелился прикоснуться к воде, словно они знали то, о чём я только догадывался.

Время шло, ормы безмолвствовали, почему-то не подгоняя нас.

И всё же один из рабов, самый измученный жаждой, бросился к воде, жадно глотая её. Он был, пожалуй, самым молодым из нас, даже моложе меня, а заодно — самым тощим.

Он тут же захрипел, упав на колени. Его тело содрогнулось в конвульсиях, на губах показалась белая полоска пены, и раб обмяк, безжизненно рухнув на землю. Мы замерли в ужасе, переглядываясь между собой, но обвинить ормов или как-то выразить страх никто не осмелился. Я тоже…

Ормы, словно ничего не произошло, равнодушно наблюдали за происходящим. Лишь один из них скривился в подобии брезгливой усмешки.

— Дай, — сказал один орм другому. — Сдохнут.

Орм недовольно хмыкнул, вытирая губы тыльной стороной руки. Затем небрежным жестом он отстегнул от пояса плоскую, выделанную из тёмной кожи флягу, обтянутую грубой тканью. Сняв пробку, поднёс её к губам, сделал долгий глоток и чуть прищурился, словно наслаждаясь вкусом. После этого он протянул флягу нам, его взгляд был полон презрения и одновременно приказа.

— Пить. Идти, — прозвучало в его хриплом голосе, словно адресованное скоту.

Во фляге явно оставалось немного, но это был шанс. Шанс выжить. Осознание, что каждый сам за себя, ударило по голове, как обухом. Я не раздумывая рванул к фляге, оттолкнув ближайшего раба. За мной кинулись, но не успели:

— Назад! — голос орма с флягой прозвучал, как щелчок бича.

В другое время, в своём мире, хрена с два я бы так поступил, но сейчас во мне пробудился первобытный инстинкт: выжить любой ценой. Хватая флягу, я почувствовал на себе злобные взгляды: они понимали, что я не оставлю ни капли.

Жадным глотком я выпил, как показалось, половину содержимого, ощущая, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. Сделав второй глоток, гораздо меньше по объёму и значительно медленнее, я остановился…

Жажда никуда не делась, она терзала меня по-прежнему, даже сильнее, так как вода всё ещё была у меня в руках, но… но я понимал, что нужно поделиться.

«Я ещё человек…»

Прежде чем протянуть флягу остальным, я посмотрел на них. В их глазах читалась смесь ненависти и мольбы. Ненависти за то, что оттолкнул, опередил, мольбы — о глотке воды. Я мог выпить всё, имел право! Мне разрешил орм! Но…

Но что-то внутри меня не позволило этого сделать. В этом проклятом месте человеческие ценности ничего не стоили, но я — человек. Выпить всё — признать право орма позволять или не позволять мне пить! Признать его право считать меня рабом, не имеющей собственного сознания вещью.

«Я ещё человек…» — эта мысль остановила меня.

Я поступил не так, как требовали животные инстинкты, а как подсказали разум и остатки порядочности: вложил флягу в руку ближайшего раба и отвернулся, чтобы не видеть, как он пьёт.

Раздались тихие глотки, шлепки по опустевшей фляге, разочарованные вздохи. Я не оборачивался, чувствуя, как на меня смотрят. Знал, что многие считают меня ублюдком. Знал, что, поделившись водой, я уменьшаю свои шансы на выживание. Но я не мог иначе. Может быть, во мне ещё теплилась надежда на то, что, сохранив в себе хоть каплю человечности, я смогу вырваться из этого ада. Может быть, встрепенулись остатки гордости. Сейчас я слишком устал и не хотел ничего анализировать.

Похоже, мой поступок удивил ормов. Некоторое время они переговаривались между собой, явно что-то обсуждая, но так быстро и негромко, что я не понял почти ничего, кроме одного: говорят обо мне. Пару раз прозвучало слово «сквор»: так называли местных баранов, и так с недавних пор, после порки и болезни, они называли меня. Хотя в целом именами рабов они почти не пользовались, предпочитая обращение «Эй, ты!». Однако в разговорах между собой всё же обозначали нас кличками.

Они даже о чём-то поспорили, а потом нехотя слезли с коней, подошли к лежащему трупу и ритмично повторили одну и ту же фразу несколько раз. Смысла я не уловил, но похожего раньше не видел: они синхронно наклонились, взяли тело покойника за руки и за ноги и кинули его в воду, снова повторив хором ту же фразу. После этого отправились к варгам, а я смотрел на тело, которое вода нехотя начала тащить с собой, стукая о все камни, торчащие из узкого ложа ручья. Думаю, до болот доберётся ободранный скелет.

Ормы криком поторопили нас в путь.

Глава 9

Жажда немного отступила, но слабость осталась. Ноги заплетались, каждый шаг давался с трудом.

— Спасибо, — послышалось совсем рядом. — Делился.

Я обернулся. Рядом со мной, чуть позади, шёл раб, которому я вложил в протянутую руку фляжку. Он был старше меня, смугловатое лицо, волосы тёмные, жёсткие, с проседью у висков. Глаза карие, глубоко посаженные, прячущиеся под нависшими бровями, смотрели с благодарностью и какой-то особой настороженной внимательностью. Одет в такую же убогую рвань, как и все остальные.

Мужчина сделал короткий жест рукой, приложив её к сердцу, и произнес что-то на ломаном, едва понятном мне языке. Я лишь смутно уловил слова благодарности и что-то о чести. Имя его было коротким — Бат.

Разговаривать с ним оказалось непросто: его язык немного отличался от местного. Примерно как суржик от правильной речи. Мои познания даже местного наречия были ещё слишком скудны, и каждое слово приходилось прокручивать в голове, сравнивая с местным аналогом. Тем не менее, как-то нам удалось наладить примитивный диалог, и он понял, что я прошу говорить медленнее. Именно от Бата я узнал о реке. Вернее, о том, что рекой это место можно назвать лишь условно.

Болота… Он объяснил, что вода здесь меняется. Она словно живая: дышит, подчиняясь каким-то неведомым силам, таящимся в глубине этих проклятых мест. В один день она может быть почти пресной, даже сладковато-солёной, кристально чистой, а в другой — настолько пропитана солью и ядами, что убивает