Раб - Дмитрий Лим

одна из женщин. На широком кожаном ремне, кинутом через плечо, у неё висел почти обычный мешок, в горловину которого был вставлен сплетённый из нескольких гибких прутьев круг. Подхватив с земли плод, тётка оборвала с него листву, а затем сунула в свою торбу.

Это были какие-то крупные корнеплоды. Не картошка, не морковь, не свёкла. Что-то совершенно незнакомое. Листья — чёрные, стебли — толстые и жилистые, отрывались с трудом, а сами корнеплоды — здоровые, килограмма полтора-два каждый, неровные, бугристые и вонючие! Даже сейчас, когда их только выкапывали из земли, появился назойливый запах, напоминающий о той бурде, которой нас кормили.

В голове всплыли воспоминания из детства. Как я, будучи ещё маленьким, помогал бабушке полоть картошку в огороде. Это было ужасно. Жара, комары, боль в спине. Но сейчас я был рад этому воспоминанию. Хотя бы знал, что делать.

Так и начался мой первый рабочий день на поле. Мы выкапывали эти странные корнеплоды, которые местные называли кухру, обтряхивали их от земли и складывали в кучи, где потом их обрабатывали тётки. Работа была тяжёлой, монотонной и изнурительной. Солнце палило нещадно, пот лился градом, спина ныла. Но мы работали. Работали, потому что понимали: если не будем работать, нас убьют.

Под конец дня я увидел, как незнакомый раб что-то спрятал под накидку. Я не придал этому значения: так сказать, не моё дело. Может, нашёл что съестное для себя?

Когда солнце стало клониться к закату, ормы скомандовали отбой. Местные бабы, собрав мешки с корнеплодами, оставили их в одном месте и направились в сторону ворот. Мы, рабы, стояли и ждали, пока ормы пересчитают мешки. Я краем глаза заметил рядом с собой раба — того самого, который что-то припрятал. Он нервно переминался с ноги на ногу.

Один из подростков, что раздавал нам палки, подошёл к орму и что-то тихонько сказал, указывая на моего соседа. Орм, до этого лениво подсчитывающий мешки, резко выпрямился и зыркнул в сторону раба.

Он подошёл к нам, начал говорить что-то непонятное и тут же сорвал накидку с того самого раба. По земле покатились несколько крупных корнеплодов. Орм взревел от ярости и тут же накинулся на мужика.

Бедолагу бил не только орм, но и подростки: ногами, руками, палками. Я отвернулся, не в силах смотреть на это зверство. Вскоре всё стихло. Когда я снова посмотрел в ту сторону, то увидел, что раб лежит неподвижно на земле. Ормы, равнодушно перешагнув через его тело, погнали нас обратно в лачугу.

Ночь прошла в тягостном молчании. Никто не произнес ни слова. Утром, когда нас вывели на поле, того, избитого вчера, с нами не было. И всё повторилось снова: жара сменялась холодом, тяжёлая работа сменялась голодом, страх — отчаянием. Но я жил…

Что меня поражало больше всего, так это резкая смена погоды. Если утром ты обливался потом, то к вечеру мог окоченеть от холода. Как будто кто-то играл с климатом, издеваясь над нами.

После тяжёлой работы, когда тело ломило от каждого движения, больше всего хотелось есть. Но еды почти не давали. Какой-то жидкий суп из непонятных кореньев и кусок жёсткого хлеба, точнее, не хлеба, а лепёшки — безвкусной и пресной. Этого хватало только на то, чтобы быстро не умереть с голоду. Пожалуй, именно голод и был основной проблемой. Я толком не мог думать ни о чём, кроме жратвы…

* * *

Утро началось как обычно. Подъем, толкотня, ожидание команд. Но сегодня никто не приходил. Прошло полчаса, час — никто так и не явился. В лачуге повисла гнетущая тишина. Норк что-то обеспокоенно бормотал на своём, поглядывая на выход. Я сунулся к нему за объяснениями, прося повторить, но он только раздражённо отмахнулся.

Второй раб, как всегда, молчал, уставившись в одну точку. Время тянулось мучительно медленно. Я пытался заснуть, но безуспешно. Мне не давало покоя несколько мыслей: «Что случилось? Почему за нами не пришли? Опять вся эта херня будет меняться? Куда теперь погонят?»

Утро перевалило за полдень. Палящее солнце проникало сквозь щели в стенах хижины, превращая её в настоящую парилку. Мы успели поспать ещё несколько часов и потом просто тупо сидели, думая каждый о своём.

Затем Норк от нечего делать продолжил учить меня своему языку. Сегодня мы вели себя как два идиота: старик скалился, изображая жалкое подобие улыбки, и произносил слово. Затем, чтобы быть уверенным, что я понял правильно, улыбался уже я, и повторял слово. Пока удалось запомнить только самое примитивное: страх, гнев, смех, голод. Все эти чувства могли быть «аграх» — большие, и «дрант» — маленькие. От приставки к слову менялся не только размер гнева или голода, но и становилось понятно, как к этому относится тот, кто говорит. В общем, довольно сложный момент, в котором я наверняка уловил не все тонкости.

Я пытался расспросить, о чём он беспокоился утром, но он не пожелал отвечать. Второй раб по-прежнему хранил молчание, лишь иногда бросая на нас усталый взгляд и снова погружаясь в дрёму.

Под вечер, когда стало понятно, что за нами не придут и никакой работы не будет, мы услышали крики. Они были громкими, такими… словно резали кого-то заживо, без обезболивающего. В них слышался дикий ужас, и визг каждый раз переходил в хрип. Было понятно, что кричат совсем рядом, где-то тут, за хижиной. Норк забился в угол, трясясь всем телом и что-то шепча. Второй раб вскочил на ноги и прильнул к щели в стене. Я последовал его примеру, только ничего не увидел.

Внезапно на пороге лачуги появился орм. Я уже знал его имя — Харм, но рабы не имели права называть «свободных» людей по имени. Было только одно обращение ко всем: «штрадж», что означало «хозяин» или «господин». К женщинам и детям нужно было обращаться «раташ».

Лицо Харма было каким-то озлобленным: кожа на лбу собралась в складки, а в глубоко посаженных глазах плескалась ярость. Казалось, каждая жилка на его лице пульсировала от напряжения, словно вот-вот лопнет, пальцы до белых костяшек сжимали рукоять ножа.

— Выходим, — крикнул он, делая несколько шагов назад. — Быстро!

В его речи были и другие слова, но я их не смог понять: попросту не знал.

Орм не стал повторять приказ. Норк, заикаясь от страха, первым вывалился из лачуги. Я двинулся следом, краем глаза заметив, что второй раб остался стоять на месте.

«Твоё дело», — подумал я, выходя на улицу.

Харм, не дожидаясь, пока все